Авиаудар по Донецкому академическому областному драматическому театру, который нанесли ВС РФ 16 марта — трагедия, масштабы которой еще придется осознать. ASTRA поговорила со свидетелями — кто-то из них пережил авиаудар и потерял близких, кто-то укрывался в театре и уехал буквально за пару часов до катастрофы. Мы также нашли свидетеля, который жил в 100 метрах от театра и своими глазами видел, как на здание сбрасывали бомбу, а также женщину, которая сняла на видео последующий обстрел здания. Ее свидетельство пропагандисты позже назвали «фейком».

Опрошенные нами утверждают, что за все время с 24 февраля ни одного военного в театре не было, не говоря уже о военных штабах. На протяжении этих недель в драмтеатре укрывались только гражданские, среди которых было большое количество детей и женщин. 

По оценкам тех, с кем мы поговорили, в драмтеатре находились от 1000 до 2000 человек. В ночь с 15 на 16 марта центр города, где находилось здание, начали активно бомбить. Часть людей покинула убежище 16 марта утром. Тем не менее, в театре все еще оставалось большое количество людей. 

Мы приводим их рассказы.

Часть первая. ИСТОРИЯ САШИ КУЗНЕЦОВА, КОТОРЫЙ ПРОВЕЛ ДВЕ НЕДЕЛИ В ДРАМТЕАТРЕ. САША ВЫЖИЛ, НО ПОТЕРЯЛ МАМУ

24 февраля 12-летнего Сашу Кузнецова разбудила мама. В ту ночь у Елены Кузнецовой была ночная смена в порту — она работала тальманом. Взяв трубку, Саша узнал, что сегодня он в школу не пойдет. Когда Елена вернулась с работы, она объяснила сыну, что началась война. К тому моменту в городе уже были слышны взрывы. 

Саша и его мама были уверены, что все закончится очень быстро, поэтому никаких запасов продуктов они не делали. Они ошибались. На 3-й день, когда дома стала заканчиваться еда, Саша с мамой вышли из дома в поисках продуктов. На улицах творился хаос — по словам мальчика, в магазины и банкоматы выстраивались огромные очереди, люди брали абсолютно все. Дрались даже за просрочку. Купив на последние деньги хлеб и масло, Елена с Сашей вернулись домой. Через день в районе пропал свет. Еще через день — связь. 

4 марта по радио объявили эвакуацию в Запорожье. Саша с мамой, как и десятки других мариупольцев, пришли к спортивному комплексу «Ильичевец». Там они прождали несколько часов, прежде чем полиция сообщила собравшимся, что никакой эвакуации не будет — не дали зеленый коридор. 5 марта они вновь пришли туда — и вновь зеленого коридора не было. Тогда решено было попытаться уехать от Драмтеатра. «Потому что считали, что из каждой такой точки будут забирать людей [на эвакуацию]. И мы решили уйти туда вместе с ними, но и там ее не было, потому что колонну русские снова не пустили. И мы остались в драмтеатре — вдруг какие-то дальше будут новости», — говорит Саша.

«Я признаюсь, в первую ночь мечтал переночевать в прекрасном теплейшем зале на креслах, там где выступления проходили, но нам сказали: «Вдруг обстрел [будет] — крыша рухнет». И в итоге как обстреляли драмтеатр в тот зловещий день [16 марта] — я увидел, что эта люстра все-таки легла вместе с потолком», — рассказывает ребенок. 

Сначала Елена с Сашей жили в коридоре театра и спали на куртках, потому что весь подвал уже был забит людьми, а в зрительный зал не пускали. Затем один из сотрудников драмтеатра, Игорь Матюшин, распорядился открыть кабинет администрации, и Саша с мамой разместились там: «Мы заехали туда — это была эйфория, потому что можно было там закрыться и спокойно отдохнуть. И рядом была семья Матюшиных, которая меня потом и забрала. И в другой комнате тоже была семья военных, я с ними до сих пор общаюсь. И мы с ними со всеми сдружились и помогали друг другу. Комнатка была небольшая, но тем не менее там жил я, мама и наш знакомый. Плюс мы еще взяли к себе одну бабушку. Сын ее отправил на эвакуацию, а сам остался дома. И до сих пор неизвестно, что с ним сейчас». 

Позже Саша узнал, что в драмтеатре есть полевая кухня, и вызвался помогать. «Кому-то, может, дрова порубать, воду носить. Потом мама решила тоже помогать — она целыми днями там [на полевой кухне] проводила. Меня чаще всего просили выломать какие-то доски, чтобы людям было, где спать. Помочь перенести что-то или забить окна», — рассказывает Саша. Полевую кухню им привезли украинские военные, когда узнали, что в драмтеатре укрывается очень много людей. По словам мальчика, они часто привозили продукты и медикаменты. 

С каждым днем людей, желающих помогать, становилось все больше. «Но были и не очень хорошие люди, молодые пацаны лет по 25. Какой-то человек ходит, говорит: «Надо помочь воды натаскать». Подымаются старенькие бабушки по 65 лет, начинают таскать воду, а эти пацаны сидят. Лично для меня это было очень обидно». Саша также рассказывает, что в драмтеатр за едой приходили люди, которые жили поблизости: «Очень было много людей, которые приходили и говорили: «У меня пять детей». Им давали чуть больше конфет и печенья».

Ежедневно в театр приезжали все больше и больше людей с разрушенных окраин города, где уже невозможно было укрываться. В здании старались записывать всех, кто приходит. Саша с мамой были в числе тех людей, кто составлял списки прибывших. 

«Было очень много раненых. Жена Игоря Валентиновича Матюшина создала медпункт и она очень уставала. Просто она была моей соседкой, и я видел, как Елена Анатольевна каждый день приходит уставшей. Она приходила даже не уставшая, а изморенная жизнью. Она говорила: «Я врач, я специализированный врач и должна помогать людям. Тем более я столько уже лет на пенсии, я хочу помогать людям». И она понимала, что если не она, то никто больше. В медпункте было человек 10, а по всему драмтеатру — около 1500 человек на последние данные. И, наверное, на эти 1,5 тыс человек было врачей 30-50, но никто не хотел отзываться, потому что это вирусы, микробы, какие-то заражения», — рассказывает Саша. 

Когда люди понимали, что зеленых коридоров в ближайшее время не будет, а оставаться в Мариуполе становилось все опаснее, некоторые предпринимали попытки вырваться из окруженного города. По словам Саши, 11 либо 13 марта (точно мальчик не помнит) волонтеры «Красного креста» собрали колонну людей на эвакуацию: «Красный крест», два человека, вместе с полицейскими решили пойти напролом против русских с людьми, чтобы люди выехали. Было 60 машин, были и дети, и взрослые. Половину колонны расстреляли, половину выпустили.

В тот момент в Мариуполе еще была связь в некоторых местах, и те, кто смог выехать, рассказали об этом. По крайней мере, по драмтеатру об этом новость ходила». 

«Еще была ситуация, что люди с драмтеатра пошли добывать еду. И на этот магазин скинули авиабомбу. Половина людей умерло, половина вернулись». Этот эпизод также подтвердила ASTRA Дарья, которая находилась в драмтеатре. Ее рассказ приведен ниже.

Саша рассказывает, что ни одного военного в театре не было. Они лишь привозили людям продукты и медикаменты. «В драмтеатр военные привезли два генератора и бензин, чтобы мы смогли заряжать телефоны и фонарики. Отдавали нам еду и последние остатки бензина. Военные еще помогали аптекой, хотя сами в ней нуждались. Я еще раз скажу им огромное спасибо, потому что некоторые магазины были не вскрыты, их потом вскрыли и пришли люди. И был случай с магазином сладостей и алкоголя. Сладости давали исключительно или в драмтеатр, или детям [тем, кто жил рядом с драмтеатром]. А ликеро-водочный они просто разбили. В драмтеатре было много людей, которые в первую очередь несли водку с магазина, а потом уже еду. Ну, знаете, какие бывают люди у нас. Если находили пьющего человека в драмтеатре, и если он пил что-то крепче пива, его выгоняли. Еще были люди, которые наворовали в магазине сигарет и продавали их втридорога. В те моменты, как я считаю, надо было просто отдавать бесплатно. Это война. Ну, люди были разные. Были те, кто бесплатно отдавал последнее, а были те, кто вот так поступали». 

16 марта. Авиаудар. 

«После первого авиаудара, 16 марта… Если честно, просто сидел в комнате, а мама помогала на полевой кухне. Я сидел и делал свет на ночь. Мне дали батарейки от аккумуляторов, их надо было вставлять и проверять на работоспособность, и делать фонарики из этих светодиодов. Я сидел, и как говорят в специализированных инструктажах: «Как только вы слышите свист, любой звук, похожий на что-то летящее, ложитесь на пол». Этого звука не было. Просто был хлопок. И даже не было звука крушения. Когда что-то огромное падает, должен быть огромный звук. Но этого не было, и я даже не знаю, почему. Я просто увидел, что забитые моей командой окна не спасли, и там, где эти оконные рамы попадали, в огромном зале — там чаще всего гуляли дети, 5-6-летние. Они [окна] просто попадали.

В соседней комнате, там, где жила семья Матюшиных, на том месте, где у нее обычно лежал муж, там легла стена. Слава богу, его там не было. В другой соседней комнате жила семья — они выехали за день до этого, но оставили дедушку, он не захотел уезжать. Папа остался, присматривал за дедушкой. А дедушка спокойненький, собрал вещи и ушел неизвестно куда. Как я понял, они потом нашли его. Тем не менее, рядом в комнате была семья — там был мужик, у него была дочка-инвалид. И после этого взрыва у нее перестало биться сердце.

В зале, там, где была огромная люстра и сцена, потолок лег туда, где были люди. Но те, которые были на самых верхних рядах, они спаслись. У меня там был знакомый. Когда вышел уже на полевую кухню, туда выхода не было, потому что завалилась стена. Я увидел, что там, где была сцена, там небо светится. Пришлось выходить через центральный вход. И после того, как я увидел, что там [на месте полевой кухни] груда цемента, мусора и крови… И после криков «Мама, ты где?» я понял, что… Ну, мамы нет. 

Ну, и после этого я поднялся в комнату и сказал: «Мамы нет». Подошел в комнату к Елене Анатольевной, она спросила: «Где мама?». «Мамы нет». Она сказала: «Ну, ты будешь с нами». 

После этого дальше продолжался путь у меня с ними. Я очень благодарен им». 

Мальчика из Мариуполя вывезла врач Елена Матюшина — она познакомились с Сашиной мамой, пока находилась в драмтеатре. После бомбежки театра Елена посоветовалась с мужем, а затем спросила Сашу, готов ли он ехать с ними. Выбора у него особо не было: мама была ему единственным близким человеком, папы нет, бабушки-дедушки умерли. Ребенок согласился. Из Мариуполя через череду блокпостов они добрались до Бердянска, затем до Запорожья и в конце-концов приехали во Львов. 

«У семьи Матюшиных было еще два знакомых, они тоже поехали с нами. Они [военные РФ] этих молодых пацанов раздевали, проверяли на татуировки. Слава богу, их пропустили, до Днепра они уже сами доехали. 

Насколько, все-таки, нас спасла наша инициатива и наши мозги — у нас было очень много аптеки из драмтеатра, потому что все лекарства были в комнате у Елены Анатольевной, она была главным медиком. На одном из блокпостов нас начали очень сильно проверять, и мы сказали, что мы коронавирусники и только что переболели коронавирусом. Они сразу отошли от нас на 5 метров,[один из них другому] сказал: «Нафиг ты этому мужику руку пожал?». Мы достали свои вещи, там были женские вещи. Игорь Валентинович ему [солдату] говорит: «Ты будешь в женских вещах лазить?». Он говорит: «Ложите назад и езжайте». 

Мы остановились в Токмаке в детском саду, потому что тогда уже был комендантский час. Нас там очень хорошо покормили. Люди приняли нас там с открытой душой, и там, в детском садике относились к людям с добротой. Людей покормили, поселили, они спали на нормальном чистом спальном белье. И тому детскому садику я бы хотел реально сказать спасибо. Мы доехали до Запорожья, зарегистрировались как эвакуированные — вдруг, будут искать. Закупились, потому что были открыты магазины и для нас это было непривычно. Перекусили и добрались до Днепра, а затем до Умани. В Умани был очень хороший волонтер Евгений, он соучредитель отеля. Он поселил нас бесплатно в отеле. Нам нужны были какие-то вещи, еда. Он это все нам оплатил. В тот момент он очень сильно нам помог. Дальше наш путь продолжался в Тернополь, а потом во Львов».

«Я ВЫШЛА СО СВОИМИ ДЕТЬМИ ИЗ ДРАМТЕАТРА — ТАМ ЛЕЖИТ УБИТАЯ ЖЕНЩИНА И ЧЕТЫРЕХЛЕТНИЙ РЕБЕНОК. А ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА МНЕ ГОВОРИТ: «ЗАБЕРИТЕ РЕБЕНКА!». А Я СТОЮ — У МЕНЯ ДВОЕ ДЕТЕЙ — И МЕНЯ КАЧАЕТ». ЕЛЕНА МАТЮШИНА, КОТОРАЯ ВЫВЕЗЛА САШУ ИЗ МАРИУПОЛЯ, ДВЕ НЕДЕЛИ ЛЕЧИЛА В ДРАМТЕАТРЕ ДЕТЕЙ, ЖЕНЩИН И СТАРИКОВ

Елена вместе с мужем и дочкой жили в «Восточном» микрорайоне, который находился возле линии разграничения. Елена рассказывает, что те самые 8 лет они жили под периодическими обстрелами со стороны «ДНР». 

24 февраля именно с микрорайона «Восточный» началось нападение на город. «Прилеты» по домам, по словам Елены, начались в первый же день. Ее семья смогла продержаться в доме трое суток, укрываясь то в подвале, то в «глухой» комнате на полу. «На четвертые сутки военнообязанные с украинской стороны нас предупредили, сказали, чтобы мы покинули район. Мы успели проехать через Пост-мост [мост через Кальмиус] за «Азовсталью». Буквально через день-два левого берега города Мариуполь не стало. За двое суток его уничтожили», — говорит женщина. 

Елена с семьей переехали к ее матери, на «Черемушки». «Это был девятиэтажный дом, состоящий из 5 подъездов, наша квартира была посередине, в 3-м. Мы успели там прожить 2 дня, и на 3-й день была очень сильная бомбежка. Мы не успели выскочить из дому, но наверное, это к лучшему, иначе мы бы погибли под осколками. В середине нашей квартиры был глухой коридор, от него отходят комнаты, мы с семьей легли на пол в этом коридоре. Но взрыв и взрывная волна были чудовищной силы — все, что стеклянное, повылетало, лоджия, балкон, все окна, и очень сильно затрясло весь дом. Начались крики и непонятно что. Когда стихло, мы подошли к окну, увидели, что ракета пошла во 2-й подъезд, и три этажа не стало. Остальные горели. Пожарные работали сутки. Где нам было оставаться?»

Тогда Елена с мужем приняли решение перебраться в центр города, в драмтеатр. Она не помнит точно, какого числа это было, потому что дни и ночи буквально смешались воедино. «У меня в памяти осталось 24 февраля, потом просто не было ни дня ни ночи. И 16 марта — когда бомбили театр».

По словам женщины, драмтеатр был как муравейник: все помещения, все коридоры и даже лестницы были заполнены людьми. Елена по образованию врач-реабилитолог. Увидев гигантское количество нуждающихся в медицинской помощи людей, она организовала медпункт. 

«Был конец февраля-начало марта, снег и минусовые температуры. Сумасшедшее количество маленьких детей и стариков. Количество больных, раненых, травмированных, осколками, ожоги, перевязки… Перечислять я могу долго. Шоки, стрессы, панические атаки, отравления, высоченные температуры — люди на морозе, голодные обмороки, обезвоживание — очень широкий спектр.

Я 30 лет отработала врачом, но военным врачом мне пришлось побыть впервые. У меня были пару беременных девушек в таких, извините, состояниях, что мне приходилось им давать транквилизаторы. Их колотило. Я боялась: что, если срыв беременности? Это же хирургическое… Я боялась острых животов у детей. В свое время на ночных дежурствах этого было достаточно: их же нужно везти в хирургию, а как их везти, если вокруг бомбежки? Много всего было. Благодарна всем, кто, как мог, снабжал аптеку, и я по крайней мере, имела возможность использовать целые ящики антибиотиков, антисептиков, перевязку, шприцы, спазмалитики, анальгетики, потому что было сумасшедшее количество людей. 

Особо думать было некогда, все происходит очень быстро, и учитывая, что ты действуешь под бомбежкой — тут тебе приводят с омбороком, с кровотечением, тут с ранением, с ожогом, там рвота у ребенка, у кого-то острый живот — я не успевала, я пыталась вести журнал приема, но это было нереально, потому что одновременно приходилось обслуживать 2-3-4 человека. Как только я садилась писать, надо мной сразу появлялось 3-4 человека. Когда писать? И что писать… Очередь в коридоре была просто сумасшедшая». 

Елена принимала в день столько человек, сколько могла: «Перевязки и колоть антибиотики я перекидывала на медсестер, на мне было главное — обследовать, и если острое состояние, то принимать решение, что колоть и вообще что делать. Пока не разбомбили нашу областную больницу, [до этого] по крайней мере, людей с ранениями и острыми кровотечениями мы какими-то машинами туда отправляли. А потом эту больницу разбомбили. Вот и все. Такие дела. У нас девочка отвозила раненого, и ее машину тут же обстрелял снайпер. У нее пуля вошла через бедро, распотрошила весь живот и вышла. Ее тут же отвезли во 2-ю [горбольницу]. Там ей достали осколки и пулю, и потом без послеоперационной, без реанимации вернули ко мне». 

Елене запомнился случай, когда в театр привезли раненую пожилую женщину 75-77 лет: «С переломом руки, ожогом лица, частично груди и частично рук. Я ей обработала ожоговую поверхность, перелом, слава богу, был закрытый. У нее разбомбили дом, она жила на 8-м этаже. С 8-го этажа она падала в провале до 6-го, потом начался пожар. Муж у нее на 8-м этаже сгорел заживо. А ее с ожогами и переломами оттуда достали [и привезли в драмтеатр].

Женщина вышла из драмтеатра по воду или хлеба найти, и тут же мне ее приносят с открытой раной — оскольчатой, бедренная артерия, кровь фонтаном. Потеря сознания. Вот такое помню». 

С мамой Саши Елена познакомилась тогда же, в драмтеатре. Так вышло, что жили они через дверь: «У нас была комнатушка, перед ней был коридор, и там была мать-одиночка с 12-летним мальчиком [Сашей]. Те 2 недели мы жили вместе, она работала на кухне. Там организовали полевую кухню, там было больше 1000 человек, чтоб хотя бы раз в день людей кормить. Голодные обмороки были… Старики не ели по 5 и больше дней. А Саша две недели наравне с мужчинами колол дрова, чтобы растапливать — был февраль-март, у нас снег лежал. И на минуточку — ночью были до -10 морозы. Таскал воду, помогал матери на полевой кухне на улице. Каждый что-то делал: кто-то ремонтировал, кто-то готовил, я лечила. Были лежачие, были маленькие, были беременные. 

Она [мама Саши] работала на кухне. Жили мы через дверь: я их подлечивала, а они нас подкармливали. Ее звали так же, как и меня — Елена Анатольевна, только она моложе меня на 10 лет. Кузнецова Елена Анатольевна. Она погибла. Практически на глазах у ребенка».

16 марта. Авиаудар

«Поскольку в медпункте я находилась столько, сколько я могла физически выдержать… Но мне нужно было все-таки хотя бы раз-два в день питаться или просто на 15-20 минут в день прилечь, на момент взрыва я ушла попить чай и просто взять тайм-аут, поднялась к себе в комнату на 2-й этаж. Там находилась моя дочка и Саша.

[В момент авиаудара] вторая половина этой комнаты — там вылетели стены, а двери приняли вид штопоров — я никогда такого не видела. У нас пол-комнаты снесло, пол-комнаты осталось. Просто не стало ни стен, ничего.Мы на втором этаже были, я вообще не понимала, смогу ли я оттуда спуститься. А потом пошла угроза дальнейшей бомбежки и угроза обвала конструкций, начался пожар. Здание высокое, огромное, с колоннами внутри. Кто остался жив, начали кричать, чтобы срочно покидали здание, потому что все может рухнуть. Мы выбрались из-под завалов, вышли на улицу. Я вышла со своими детьми из драмтеатра — там лежит убитая женщина и четырехлетний ребенок. А другая женщина мне говорит: «Заберите [ребенка]!». А я стою — у меня двое детей — и меня качает. Я говорю: «Вы поймите… Четырёхлетнего я не могу, я уже не молодой человек, ну 12-летнего ребенка я забираю, еще как-то поставлю на ноги. Но с четырехлетним что я буду делать?

Мне тяжело сказать, сколько людей погибло. Там накрыло всю кухню со складом. Пару дней назад я увидела, как там разгребают завалы… Эти экскаваторы с ковшами черпают стройматериал вперемешку с телами. Сколько дней уже прошло…»

После авиаудара Елена вместе с мужем, дочкой и Сашей вернулись в дом ее матери: «Она сказала, что будет стеречь квартиру. Мы окна, как могли, заделали одеялами. Когда разбомбили драмтеатр, мы вернулись на Черемушки, но на следующий день по нашему и соседним домам начались страшные обстрелы. Нашу машину обстреляли дважды, она осталась без стекол, с деформированными незакрывающимися дверьми. Мы вылезли из-под очередной бомбежки, сели в машину и уехали». 

На вопрос, были ли в самом драмтеатре военные, Елена ответила так: «В театре не было ни одного военного. Я две недели там как врач вела прием, через мои руки прошло не знаю сколько людей. У меня были несколькочасовые очереди под дверями, в большей или меньшей степени я не знаю, сколько людей там перелечила — кучу детей и стариков». 

После того, как семья Елены добралась до Львова, коллеги ее мужа — сотрудника театра Игоря Матюшина — нашли им жилье во Франции. Чтобы оно никому другому не ушло, они вынуждены были в кратчайшие сроки туда выехать. Сашу не пропустили на границе, потому что никаких документов на мальчика не было. 

Саша пока живет у родственницы Елены, Галины Матюшиной. «Мы с мужем обратились в службу по защите детей. Нам выдали документ, что они не против, что Саша временно устроен в нашу семью. Мы записались в школу, сейчас мы учимся и ждем, что поменяется законодательство. Чтобы хотя бы летом поехать к семье, которая Сашу вывезла, чтобы какое-то время пожить без тревог и постоянных спусков в убежище или в ванную. Мы, конечно, не в Мариуполе, но алгебру вчера ребенок делал в ванной. Сейчас его за границу не пропускают, и у нас, к сожалению, нет законов, которые регулируют вот таких деток», — рассказала Галина. 

Елена Матюшина планирует оформить усыновление Саши, как только это станет возможным.

Часть 2. «ЕСЛИ Б МНЕ СКАЗАЛИ: «УЧИ КИТАЙСКИЙ, ЗДЕСЬ ЗАВТРА БУДЕТ КИТАЙ И БУДЕТ МИР», Я БЫ, НАВЕРНОЕ, КИТАЙСКИЙ УЧИЛА. Я ТАКОЕ ПЕРЕЖИЛА…» — МАРГАРИТА ПРОЖИЛА В ТЕАТРЕ 10 ДНЕЙ ВМЕСТЕ С МУЖЕМ И СЫНОВЬЯМИ. ЕЕ СУПРУГ В МОМЕНТ АВИАУДАРА НАХОДИЛСЯ НА ПОЛЕВОЙ КУХНЕ. ОН ПОГИБ

Чистяковы — Игорь с Маргаритой и их сыновья, Давид и Тимур — жили возле «Азовстали», на ул. Карасевская, «почти у самого ада». 5 марта их район очень сильно обстреляли.

«В ту ночь, 5 марта, мы как чувствовали, у нас дети были в погребе, а сами лежали в комнате на полу. У нас потолки высокие были — вы знаете, раньше была такая гипсовая лепка. Все это обрушилось на пол. Мне повредило голову, мы спустились в подвал и кое-как дожили до утра. На следующий день вышли и просто обалдели. В районе 6 домов — их просто не было. А в том месте, куда упала авиабомба, там воронка метров 6 глубиной и 20 метров диаметром. На крыше соседних домов валялись туловища людей, останки». 

Ради безопасности детей Маргарита приняла решение отправить их к родителям в Покровск. Чистяковы слышали, что у драмтеатра собирают людей на эвакуацию, но когда прибыли туда, то узнали, что никакого зеленого коридора нет. Было решено вернуться домой за вещами, и дожидаться эвакуации в драмтеатре. Оставаться на Карасевской было невозможно — с каждым днем район бомбили все активнее. 

Увидев гигантское количество людей в театре, Маргарита с Игорем вызвались помогать: «Муж у меня был активист. Я не хочу говорить «был», я надеюсь, что может быть еще где-то он объявится. Он сразу из своих побуждений волонтерских там устроился: они там людям помогали, с ж/д вокзала одежду и матрасы привозили, привозили из разбитых магазинов продукты. Нам разрешила их брать полиция и военные — чтоб мародеры не растащили, потому что в драмтеатре было очень много людей, детей. Со всех окрестных магазинов и кафе продукты свозили в драмтеатр. Я сама поваром работала, поэтому я устроилась готовить на кухне».

Маргарита рассказывает, что сначала в драмтеатре было около 1000 человек, затем 1500, а потом, по ее словам, и вовсе доходило до 2000. 

В зрительный зал никого не пускали, поскольку это было очень опасно. В основном людей расселяли в коридорах, фойе, комнатках. Чистяковы же жили в полуподвальном помещении, где хранился инвентарь и театральные декорации. 

«Мой муж с ребятами был на «складе». Продукты привозили, сортировали. Одежду выдавали, детское питание, памперсы. У всех ребят, кто работал на «складе», висели на шее жетончики — чтобы допуск был. Их сделали из номерков в гардеробе — и отдали персоналу, у которого был доступ к продуктам, вещам, медикаментам. У нас был свой врач — тоже человек, который просто пришел сюда. Детки очень сильно болели, потому что было холодно и сыро. Февраль был холодный, дождливый, и март, и апрель. Те, кто близко к драмтеатру жил, бегали домой, приносили куртки и одеяла. Тем более в подвалах — света нет, отопления нет. Спали одетые.

Мы сами сделали из камней печи, мангалы, и на них кипятили воду, готовили есть. Потом нам солдаты привезли полевую кухню. Мы там даже селедку сами солили и хлеб пекли. Говорили: «Нас надо в книгу Гиннеса занести, потому что мы на улице пекли хлеб». И раздавали все это на кухне. В принципе, там можно было жить нормально. Питание у нас было очень хорошее: детям мы и конфеты, и печеньки, и соки, и фрукты раздавали. Люди с окрестных домов приходили, просили кипятить воду, мы и им насыпали кушать. Мы не голодали. И одежду давали, и памперсы — все было очень хорошо налажено», — говорит Маргарита. 

«Сначала мы вели счет, списки. Но потом когда была возможность, люди хватали момент, садились в машины и уезжали, и из списков они не выписывались. Но когда мы в начале начинали готовить, мы готовили на 1500 человек. В 8 утра собирались на полевой кухне, там была «оперативка», новости читали, нас ставили в известность. У нас был приемник, на какой-то волне там скрипело, шипело. Плюс еще приходила телефонограмма отпечатанная — может, военные приносили, я не знаю. И оперативка решали, сколько там готовить». 

«Мы замечали, что как-то в фойе начинает пустеть, но потом пешком из других районов снова приходили люди.Мы готовили на полторы-две тысячи человек, два больших чана.

Потом думали, может сократим, потому что людей стало меньше. Но приходили и местные жители, насыпали и им. Решили все равно готовить такое же количество, чтобы кормить тех, кто приходит». 

Маргарита на вопрос, были ли в театре военные, отвечает категорическим «нет». «К нам приезжала иногда полиция, наши ребята ходили в сопровождении полиции в магазины, на склады. И солдаты там подходили иногда. Они смотрели, следили, чтоб не разграбили магазины. Мой сын рассказывал, что тех, кто пытался своровать, клали прикладом в пол за мародерство: «Высыпай все, что взял». Свозилось специально все для нас, для беженцев, для детей.

Единственное, где-то дня за 3 до 16 марта был прилет ракеты, который задел здание и поломал сосну. Эти ребята с полевой кухни уже привыкли к взрывам — они просто приседали под стенку и все. Ну, привыкаешь ко всему — к плохому тоже. Они уже по звукам различали: если свистит, значит пролетит. Получилось так, что с правой стороны елка там сразу [снарядом] была срублена. И буквально через 15-20 минут приехали вояки, извинялись, говорят: «Никто не пострадал? Все ли нормально?». Ну, там только одна женщина пострадала, на нее сосна упала, ее увезли тогда в больницу. И они реально извинялись, потому что ракета чуть-чуть по косой летела и задела.

А так мы военных даже не видели. МЧС приезжали, потому что качали возле драмтеатра воду, там пожарные гидранты стояли. Вот МЧСовцы нам рассказывали, что в городе и как. Где бои, где связь есть, где затишье. Но то, что там был штаб и кто-то кого-то удерживал — это просто неправда». 

16 марта. Авиаудар

«16 марта мой муж покушал и пошел сменить своего напарника на полевую кухню. Он только-только вышел на улицу. Полевая кухня была прямо у стен драмтеатра. Если смотреть на центральный вход, это было с правой стороны. Там все рухнуло. Это были, наверное, самые благородные ребята. И их очень много там полегло. 

Мы с детьми в тот момент находились в подвале. В подвале был старый инвентарь — к новому году всякие теремки и деревянные стеллажи. На меня упали плиты, меня сильно придавило, а дети, получается, лежали на матрасах, и когда все рухнуло, они были под стеллажами — они немного удержали это все. У меня получился перелом грудной клетки со смещением. Меня дети как-то вытащили из-под плит. В задней часть драмтеатра была широкая белая красивая лестница. То место, откуда мы выходили, уже очищено. Если смотреть сзади, мы были с правой стороны внизу в подвале. Возле нас была щитовая, и там внизу справа было помещение. И вот мы спаслись. Нас господь, наверное, как-то… Нас там было человек 14-15 — мы вышли все. Среди нас самый маленький ребенок был возрастом год и 4 месяца. Я перезванивалась с этой семьей недавно — они все живы. Вот мой муж с ее мужем были на кухне. Как раз этот муж ее пришел, Виталий, покушать, я его кормила. А мой заступил на смену на полевой кухне.После того, как мы вылезли, я стала искать мужа, но там вообще ничего нельзя было найти. Дети вышли, кричат: «Мама, папы больше нет». 

«Был Дима, лет 35-ти. Он живет на Торговой. Я потом с ним интервью увидела в интернете. Я его узнала. Так вот, его вытащил мой сын. Дима после взрыва был просто невменяемый, контуженный или что. Из драмтеатра он вышел весь белый, в побелке, в штукатурке, как инеем покрытый. Он пришел в себя только когда его уже отправили в другой подвал. На следующий день еще они ходили с сыном — мы думали, вдруг начнутся раскопки. Может он папу увидит. Он пришел тогда, говорит мне: «Мам, там ничего не делалось». 

Я не понимаю! Такими большими буквами мы писали «Дети», светоотражающими красками. Мы ночью драмик застилали, закрывали, фонарики тушили, потому что комендантский час.Это слово «ДЕТИ»… Оно было написано такими огромными буквами, они светились. Мне кажется, и лунатики на Луне видели это слово дети! Ну как можно было? Ну как? Это сверхбесчеловечность!

Никакого там штаба не было! Штаб был наших хлопцев, которые есть готовили и которые детей кормили, старались всех согреть кофтами, свитерами, носками, шапками, рукавицами, укутывали их». 

После авиаудара Маргарита с сыновьями вернулись к себе домой, на Карасевскую. Женщина была сильно травмирована — из-за перелома грудной клетки она еле дышала. Их забрала к себе соседка, которая жила еще ближе к «Азовстали». Там они смогли прожить лишь 3 дня: «Раз 30 за ночь у нее вылетали окна, они снова их затыкали. И когда поняли, что и ее дому конец, я сказала, что мы не можем больше оставаться. Я ее просила: «Давайте, Люда, пойдемте с нами, хоть куда-нибудь, я не знаю, куда идти, просто выйти из города». Ну, она старая женщина, сказала: «Я свой дом не оставлю. Спасай детей, у тебя и так хватит потерь». 

Маргарита с детьми вернулись в центр города и нашли бомбоубежище недалеко от драмтеатра, в доме, где находилась центральная стоматология [Сергей Забогонский, еще один свидетель, рассказал, что в это бомбоубежище ушла часть выживших при авиаударе]. Там, по словам Маргариты, им пришлось пережить гораздо более страшную ситуацию, чем то, что произошло в драмтеатре. 

«Поскольку нам идти было некуда, мы просто забрели в эту стоматологию. Там нас, конечно, приняли. Мы прибыли туда 19 марта. 24 марта нам в подвал кинули какую-то зажигательную смесь или газовую шашку, я не знаю, что. Было 9-10 вечера. Там дым пошел, началось что-то страшное. Люди начали кричать, задыхаться от этой гари, дыма. Вход завалило, мы выходили из другого. По костям… Крики, вопли, друг по другу топтались. Я сама чувствовала — по спине, по рукам. Была паника, ничего не видно было, дым. А у меня же еще проблема была с грудной клеткой. Опять меня вытащили дети — я не знаю, как — за руки, за ноги из этого подвала. 

Мы выбрались и лежали под открытым небом — там была темнота, все горело, пылало. Мы не стали дожидаться, опять побрели. Там «жабки» эти выскакивали по сторонам: то растяжки, то еще что-то. Нас было человек 12, мы сообща вышли из стоматологии. Ночью идти по городу было очень страшно. Потом нас остановили военные. Сказали: «Стой, кто идет?». Мы говорим: «Мы мирные жители». Это были солдаты «ДНР». Мы им сказали, что нас отравили в подвале, мы не знаем, кто травил. Они нас привели в подвал жилого дома, вызвали какого-то главного из жильцов, и он нас забрал туда в подвал. Солдаты нам дали молока грамм по 50, потому что у нас была рвота, мы все кашляли от этой гари. Во рту все страшно жгло». 

В том жилом доме, куда Маргариту и других пострадавших отвели военные, уже сформировалась своя компания: «Местные жители в том подвале — у них был, так сказать, свой клан, а мы там были чужие. И начались нехорошие отношения: «не трогайте воду», «идите сами по воду». И мы поняли, что мы там лишние. Мы двоих оставили — стариков — а сами ушли, нас было 8 человек». 

В итоге Маргарита с детьми набрели на церковь, где укрывались до 26 марта — до момента, когда случайно не увидели на улице микроавтобус с символикой «Красного креста»: «Машина побитая вся была, ни окон, ни дверей. Водитель нас спросил, где улица такая-то. Мы его спрашиваем: «А что вы хотите?». Он говорит, что поехал за людьми, что он волонтер. Мы встали чуть ли не на колени, попросили его вывезти нас оттуда. И он нас 18 человек посадил в этот бусик — мы не знаем, как мы туда влезли. Он вывез нас в Мангуш. А на следующее утро — 27 марта — он приехал за нами, и ни за копейку, ни за что — вывез нас всех в Запорожье. Волонтер Володя, мы ему так благодарны были».

Маргарита позже узнала, что тот самый волонтер попал в плен к солдатам «ДНР», и сейчас находится в СИЗО на территории республики. За что — неизвестно. 

Владимир находится в колонии в Еленовке (ДНР). Вместе с ним в окрестностях Мариуполя исчезли 29 других волонтеров — о них подробно писала «Медиазона Беларусь».

Женщина очень хочет вернуться в родной город, даже под контролем России — там у нее осталась дочь с затем и внучка. Маргарита также надеется узнать хоть что-то о муже, который остался под завалами драмтеатра.

«Я все равно, только появится паспорт, я буду пороги обивать, я хочу вернуться. Потому что у меня там муж остался. За мужа я вообще не знаю, кого просить, к кому обращаться. Как мне хоть что-то о нем узнать? Я уже до чего дошла — я писала, в чем он одет, в чем обут. Я хочу знать, где он, где он похоронен, если не дай бог… В общем, это очень страшно, жутко.

Мы все потеряли, все. Я осталась с двумя детьми. И с котом — я еще кота вытащила. Он у меня шотландский вислоухий. Он прошел с нами все, он был и в драмтеатре, мы его вытаскивали и из той газовой дымовухи. И сейчас он у меня лежит на кровати здесь. Я его оберегаю в память о дочке, это ее подарок, это для меня последняя связь с дочкой. У меня была работа стабильная, дети учились, мальчики профессию получали. Все рухнуло, дом, документы. Вот у меня два пацана, как я без мужчины, без кормильца и опоры? Я вот осталась полу-калекой. Зачем, зачем, почему нельзя было это мирно все решить? Для меня, если честно, лишь бы только не было войны. Может это грех так говорить. Но если б мне сказали: «Учи китайский, здесь будет Китай и будет мир», я бы, наверное, китайский учила. Я такое пережила… Мне уже не принципиально, кто будет. Лишь бы только были живы мои дети, моя семья. Я на все согласна…

Чтоб только увидеть своих детей, своего мужа… Может быть, это неправильно, может, я плохая патриотка, но я просто хочу сохранить семью, детей, я хочу мира! Я хочу, чтобы они жили и не боялись, когда какой-то самолет летит. Не знаю… Может это даже глупо, но когда такое пережил и видел все это… Когда девочке 9 лет, она идет по дорожке, нечаянно наступает на эту «жабку» [мину] и ей кричат: «СТОЙ!». А она не понимает, она с испугу подымает ножку, и ей отрывает все по самую писю, и все… Это очень жутко, понимаете?!…»

Часть 3. ЕВГЕНИЯ ЗАБОГОНСКАЯ ПРОРАБОТАЛА В МАРИУПОЛЬСКОМ ДРАМТЕАТРЕ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ. ИМЕННО ОНА СТАЛА «КОМЕНДАНТОМ» ТЕАТРА ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ

Евгения с семьей пришла в театр еще в первый день российского вторжения, 24 февраля. Первые несколько дней там был лишь актер Дамир Сухов, пожарная служба и охрана. С усилением обстрела города в театр стали стекаться все больше людей — сначала на время, чтобы переждать бомбежки, а затем и вовсе начали оставаться там на ночь. «Некоторые наши сотрудники приезжали в театр, видели, что в театре старики, женщины, дети — нас тогда было человек 60 — привозили детям супы горячие, я бегала домой кипяток носила. Прямо в чайниках. Потом в большом термосе, когда его принесли. Когда отключили воду, мы собирали на улице дождевую. Снег шел, мы топили снег — чтоб смывать унитазы, чтобы поддерживать чистоту».

«Старшей» по драмтеатру Евгения стала поневоле: «Однажды я побежала кипятить воду, и когда пришла обратно, люди мне говорят: «Ты у нас комендант». Я говорю: «В смысле? Кто сказал?». «Полиция приехала, записала тебя как коменданта. Ну, они нас спросили, кто тут старший, мы сказали, что ты». Евгения хорошо знала здание драмтеатра — она проработала там 15 лет осветителем, а последние 5 лет была художником по свету. 

Когда по городу стала разноситься новость о том, что у драмтеатра будут собирать людей на эвакуацию, в здание стали стекаться сотни людей. «Со всего города, с разных краев съехались люди к театру, было огромное количество машин. Огромное количество людей, которые просто пришли. И вот люди ждут-ждут, а потом объявляют: «Эвакуации не будет». Те люди, которые были на машинах — разъехались, которые на машинах были. А те, кто пришли своим ходом, куда им деваться? Они остались в театре».

«Люди начали занимать места, кто где. Начали ломать стулья в зрительном зале, чтобы себе как-то подстелить что-то, куда-то сесть. Мы начали уговаривать: «Не делайте этого, не ломайте зал, мы сейчас все вынесем, всем все дадим, всем устроим, только дайте время». Мы вытащили все кресла, все диваны, стулья, все, что только можно было, что использовалось как декорации в спектаклях. Мы начали снимать кулисы, чтобы как-то что-то подстелить. Вытащили все матрацы, маты. Мы дали инструменты, чтобы кресла в зале не ломали, а снимали их аккуратно. Но мало кто аккуратничал… В основном начали просто ломать. Дубовые кресла… Почти 700 кресел в зале — это почти все было разломано в пух и прах. Вот так у нас поселились первые 500 человек». 

Евгения предупреждала людей, в каких местах категорически нельзя располагаться — такими местами были сцена, зрительный зал и паркетный зал на втором этаже. Там были гигантские деревянные витражные окна, высотой на весь второй и третий этаж. Но не все прислушивались к совету «коменданта». 

Чем больше людей приходило в театр, тем больше возникало проблем с водой и едой. Рядом с драмтеатром было 2 пожарных водохранилища. Евгения рассказывает, что после того, как в городе пропала вода, пожарные брали воду именно из этих люков, чтобы тушить горящие здания. «Вот мы так поделили: один резервуар нам, второй — пожарникам. В общей сложности, двести тонн воды было в этих резервуаров». 

Мужчины нашли пластиковые баки, в которые ежедневно набирали воду, чтобы люди могли хотя бы минимально умыться и помыть посуду. 

«С каждым днем прибывали люди, потому что ежедневно объявлялись эвакуации. По нашим подсчетам, максимально там было человек 1200. Мы считали по количеству порций еды», — говорит Евгения. 

«Постепенно у нас организовалась целая коммуна в театре. Когда люди поняли, что тут нет волонтеров, что здесь все такие же люди, как и они — пришедшие, чтобы спастись и пересидеть взрывы — люди начали предлагать свою помощь. Так у нас появилась «охрана», люди, которые готовили дрова, следили за кострами, носили воду, готовили — у нас были настоящие повара. Были девчонки, которые помогали заготавливать еду — чистка, нарезка, чтобы повара только брали и готовили. Были женщины, которые помогали мне с мытьем санузлов. Полиция нам очень сильно помогала: когда они увидели, какое количество людей у нас в театре, они буквально через несколько часов дали нам полевую кухню. Это нам очень сильно помогло. Потом полиция привезла нам поддоны деревянные, мы из них также сделали забор вокруг полевой кухни, чтобы никто не обжегся и не поранился. 

Мы друг другу помогали, как могли. Полиция и волонтеры привозили нам еду, зубные щетки, пасты, какие-то вещи. В последние дни они привезли нам даже подушки, матрацы. После того, как разбомбили ж/д вокзал, из уцелевших вагонов полиция позабирала все одеяла, подушки и матрацы, и развозила по бомбоубежищам города — которые были в кинотеатрах, в ДК. К нам когда приезжали, мы говорили, какие у нас проблемы. Если они могли помочь, они там привозили. Они помогли нам организовать медпункт, привозили нам медикаменты. Очень сильно помогли с инсулином для диабетиков. Большая проблема была с лекарствами для деток — жаропонижающее или медикаменты против кишечных инфекций. У детей были расстройства, потому что была проблема с водой, с мытьем рук».

Мамочкам с маленькими детьми Евгения раздавала сухие смеси — они тоже были в дефиците: «Мало было очень кашек, смесей, я насыпала в чистые одноразовые стаканчики и раздавала мамам. По целой пачке я никак не могла раздавать. Так же раздавала понемногу влажные салфетки, а когда привезли целую коробку — каждая мамочка получила свою пачку». 

Забогонская рассказывает и про страшные моменты, которые переживал драмтеатр. Например, про минометный обстрел, когда людей спасла лишь елка, стоящая рядом со зданием. «Наших мальчиков, которые работали на полевой кухне, немного посекло. Они незначительно пострадали, медики обработали раны, и они через 15 минут уже варили нам обед. И еще пострадали две женщины, которые варили себе еду на маленьких кострах, по ним прилетели стекла. У одной женщины была травма ноги, кровоточила сильно, но наша «охрана» нашла быстро мужчину, который согласился ее отвезти в больницу на 17-й микрорайон. И еще одну женщину с посеченными ягодицами отвозили дважды: первый раз в больнице ей не оказали должной помощи, они просто обработали раны, затомпонировали и одели на нее подгузник. Эту женщину привезли нам обратно, и через час подгузник был полный крови». 

И затем случился еще один «неприятный» момент. 

«И когда эту женщину второй раз решили везти в больницу, ее сопровождать вызвалась девочка Настя. Ей 15 лет, она пришла в театр вместе с братом и друзьями. И она такая очень бойкая девчонка, всем помогала, со всеми общалась, с детишками играла. Очень хороший, светлый человек. Как мне рассказывали очевидцы, она говорила: «Я поеду с ней, чтобы точно ей оказали помощь». Они попали под автоматный обстрел. Настю сильно ранило. Пуля вошла в бедро и вышла через брюшину. Настю оставили там же в больнице, прооперировали, но сказали, что Настю вернут к нам. Мы в шоке: как после такого ранения человека можно вернуть в холодное помещение, которое осталось без окон? На улице было минус 10, в здании с заколоченными окнами было +10, это очень холодно. По прошествии нескольких дней Настю привозят к нам в театр — с дренажами, которые торчат из живота. Наши медики никакого сопроводительного листа — чем ее лечить, что ей нужно — не получили. Наши врачи ее осмотрели, посовещались, решили, какие нужны медикаменты. Выдали мне этот список. Я когда пришла — я в шоке была, огроменный список. Мне медик говорит: «Женя, это очень нужно». 

Муж Евгении общался с волонтерскими организациями — он в итоге и достал нужные лекарства для Насти. 

«Также у нас в театре была организована «перепись населения». У нас были по каждому району города свои журналы, в них в алфавитном порядке записывались люди, которые прибывали к нам. Эти журналы должны были даже остаться целыми, потому что все видео, которые я видела, в интернете, в этой части театра — в гардеробе — там пожара не было. Возможно, эти журналы до сих пор лежат там», — рассказывает женщина. Тем не менее, по ее словам, задачи именно посчитать людей не было. Списки вели, потому что «так сказала полиция».

В один из дней на импровизированной планерке, где собирались представители от «охраны», кухни и других «театральных служб», как называет их сама Евгения, один из ее помощников предложил начертить буквы «ДЕТИ» спереди и сзади здания. На 4-м этаже, где был художественный цех, нашлось ведро с белой краской и валик: «И ребята, кто был свободен, это сделали. Буквально через несколько часов были эти буквы. Они были очень большие — представьте, если это со спутника все видно». 

С 15 на 16 марта, когда центр города сильно обстреливали, в театре, по словам Евгении, почти никто не спал: «Я не спала всю ночь. Я не представляю, как спали наши дети. Это было что-то страшное, земля дрожала, не переставая. Я ходила по театру ночью, из людей никто не спал, все очень боялись. Утром все затихло. Когда мы вышли и начали разжигать костры — горел центральный рынок. Такой черный дым шел… И мы посмотрели, что универмаг разбит… Посмотрели, что разбомбили вокруг нас. Люди были очень напуганы, и очень многие решили, что именно сегодня надо уехать.

У меня тоже был безумный страх именно после этой ночи. Я первый раз за 3 недели стала бояться.

До этого я не боялась, я была уверена, что все будет хорошо, что театр не тронут. Что нас защитят наши надписи «ДЕТИ». Что она будет нашим таким флагом. Ну, все знали, сколько у нас там людей, детей, сколько женщин.

Мы ни от кого не скрывались, все видели, что у нас готовят. Постоянно над нами летали беспилотники… Все было на виду. Часто к нам приходили люди, чтобы узнать новости, потому что полиция раздавала листовки о том, что происходит, какие позиции взяты, сколько раненых, что происходит в других районах. Слушали радио у нас на проходной. Ну, вот так. И надеялись. Мальчишки наши шутили: «Закончится война, будем отстраивать город, а общежитие драмтеатра будет существовать, пока город не восстановят».

16 марта

В момент авиаудара Евгения вместе с мужем находились в электроцехе на сцене — там она хранила самый дефицитный товар — бутилированную воду для маленьких детей, салфетки и памперсы. «Мы туда зашли, чтобы спокойно поговорить. Потому что в театре у нас все что-то постоянно спрашивали, мы постоянно кому-то помогали, что-то носили. Буквально 1-2 минуты — и произошло вот это.

Я даже… Меня сразу контузило: звон в ушах, темнота, искры. И нас с мужем засыпает. Пока засыпáло, я даже не двигалась. Когда почувствовала, что перестало на меня падать, с мужем начали перекрикиваться. Выяснили, что оба живы. Муж откопался, откопал меня. Раскрыли глаза — и в шоке были, что происходит вокруг, и как в одну секунду все изменилось. Откопались и поняли, что надо бежать к ребенку и смотреть, что там с бомбоубежищем.

Бомбоубежище было абсолютно целым, там не было ни пыли, ничего. Все там были живы, но были очень напуганы. В фойе люди паниковали, искали друг друга, дети родителей, мужчины — женщин, женщины — мужчин. И тоже не знали, что делать, бежать в подвал или убегать из театра. Дочка наша была очень сильно напугана. Муж сказал: «Уводи ребенка». А сам говорит: «Я останусь, буду помогать людям, сколько смогу». Мы узнали, что засыпало полевую кухню. А на ней работали как раз ребята, мы поставили хлеб печься. Там уже варили супы. Я побежала уводить ребенка, у меня неподалеку жил отец, мы пошли к нему. А муж остался помогать, пока не начался сильный пожар. Вот когда уже начался сильный пожар, муж сказал, что он уже не мог никуда лезть, сильно рисковать…». 

Евгения рассказывает, что когда она вышла в фойе первого этажа и заглянула в зал — крыша еще была. Скорее всего, она провалилась позже, когда пожар разрушил перекрытия.

«Я знаю, что многие очевидцы, друзья мои, которые живут напротив драмтеатра, сказали, что это точно был авиаудар».

Евгения утверждает, что ни одного военного за все время в театре не было. «Очень много слухов ходит, что у нас якобы селились военные в театре. У нас ни разу не было военных в театре, никто. Были только семьи полицейских, которые нам помогали. Но военных не было никого. Никто у нас не ночевал и штабов у нас не было. Очень много искаженной информации ходит, такого напридумывали, чего не было». 

Списки из драмтеатра, скорее всего, исчезли навсегда. «Я думаю, на эти журналы никто внимания не обратит. Их выбросят точно так, как пытались выбросить всю документацию драмтеатра, когда вскрыли помещение, куда спустили весь отдел кадров. Просто выбросили наши трудовые книжки на улицу, как мусор, когда начали разбирать драмтеатр. Никто этой документацией не интересовался. Наши работники — те, кто не смог выехать из Мариуполя — тогда приехали, они пришли и увидели, как выносят и выкидывают, как мусор, наш отдел кадров. Мне писали, что мою книжку забрали». 

Евгения говорит, что к официальной позиции РФ о том, что случилось в драмтеатре, относится так же, как и «к любой лжи»: «Я к любой лжи отвратительно отношусь, как к этому можно относиться? Я интервью соглашаюсь давать только потому, что хочу рассказать, как там действительно было. То, что знаю сама. Война — это всегда ужасно, страдают обычные люди. Хорошо к этому никто не может относиться. Кроме тех людей, которые ко всему этому причастны». 

Сергей Забогонский, артист Мариупольского драмтеатра, показывал, что происходило в здании за несколько дней до бомбежки

Муж Евгении, Сергей, проработавший 19 лет артистом в Мариупольском драмтеатре, во время войны ходил в волонтерскую службу «Halabuda», занимался поиском продуктов и медикаментов — «ходил по городу во время бомбардировок». Когда за несколько дней до авиаудара он вернулся с очередного такого похода в театр, к нему подошли люди и сказали, что пришли военные. Сергей вместе с еще одним артистом театра, Дамиром Суховым, провел им экскурсию, показав, что в здании укрываются сотни женщин и детей: «Я побежал, там оказались «азовцы», мы снимали видео полчаса. Я провел их по всем трем этажам театра, сводил их в «Ван Гоги» — это ресторан возле драмтеатра, там 80 человек тоже было. Дамир Сухов — у него нервы тогда сдали, видать». 

Дамир Сухов в конце ролика говорит:«Люди, услышьте нас! Здесь больше тысячи человек: детей маленьких, у всех температура, роженицы есть. Тут раненые, тут боль, тут сложно. Помогите нам! Пожалуйста, остановите всю эту историю! Дайте коридор вывезти всех женщин, детей и раненых! Пожалуйста! Я не знаю, кто, я не знаю, как — остановите, б***ь, это!» 

Сергей говорит, что к ним периодически приезжали военные и полицейские, привозили продукты, подушки и одеяла: «Раз в два-три дня приезжали, полицейские были гораздо чаще. Сотрудник нашего театра, Игорь Матюшин (его жена была врачом в театре) работал у нас администратором. И когда началась война, он пошел в полицию. Он взял кураторство драмтеатра на себя, потому что у нас не осталось ни директора, ни его зама, ни главбуха, никого. Поэтому мы создали такую коммуну. Жена взялась за это, я ее поддержал. Я ходил по городу во время бомбардировок, искал продукты, а жена в это время расселяла людей, которые приходили…»

16 марта Сергей утром совершил обход драмтеатра, пройдя по всем трем этажам — он совершал этот ритуал ежедневно, интересуясь, все ли хорошо себя чувствуют. Затем зашел в «Ван-Гоги», проверил, все ли в порядке там. После этого Сергей заглянул на полевую кухню: «Это было начало 8, ребята мне говорят: «Напротив нас в здании, в 100-150 м, въехали военные, техника». И мы в этот день решили забаррикадировать все двери, потому что если бы их начали выбивать, чтоб они не побежали в драмтеатр. Мы забаррикадировали двери, у каждой двери поставили «охранника». Оставили открытой только одну дверь — где была полевая кухня». 

За несколько минут до авиаудара Сергей собирался пойти в 19 кабинет, который находился за Малой сценой на 3-м этаже. Но его остановила жена и попросила его пойти в цех. «Если б меня жена не встретила, то меня, наверное, не было сейчас в живых». Ключ от 19 кабинета Сергей до сих пор хранит у себя.

Во время авиаудара Сергей с Евгенией находились в ее цеху возле сцены: «У нас обе двери были закрыты — они находились друг напротив друга. Одна дверь со сцены, а другая — со служебной части. И в момент взрыва я услышал просто хлопок, потом вижу: на мою жену летит эта металлическая дверь, я успеваю перевести взгляд на противоположную сторону — в меня летит дверь. Вижу там черные клубы, и дальше темнота, и потом секунды через три спросил: «Женя, ты жива?». Она сказала: «Да, жива». И мы начали откапываться. Доли секунды — и двери повыносило с двух сторон». 

Крыша, по его словам, была разрушена сразу же после авиаудара: «Бомба, получается, прилетела в сцену. Когда мы вылезли из-под завалов с женой, мы собирались выйти через сцену, но там не получилось, потому что там просто яма, все перекорежено, металл, бетон — там все смешано было. Поэтому мы выходили через улицу. В основном, пострадали те, кто находился на сцене, под сценой, на полевой кухне. Под сценой там есть еще трюм, где мы хранили декорации, там круг сцены вращающийся можно было видеть. Вот те, кто там сидели — они, в основном, могли пострадать. И те, кто случайно мог находиться на сцене и в зале. Те, кто находились в фойе, они почти не пострадали».

После того, как Сергей выбрался из здания, он обошел вокруг театра: «После взрыва я помог вытащить людей возле полевой кухни — троих только вытащили. Остальные, скорее всего, естественно, мертвы». Затем он пошел к тестю, который жил неподалеку — на ул. Пушкина — куда Евгения отвела дочь. «Потом пришел мой сын, говорит: «Там начинает дымиться». Мы вернулись обратно, там уже были полицейские, помогали людям, перевязывали раненых. Когда я пришел, там уже было пламя — в служебной части, в гримерках. Я хотел зайти и найти очки свои, но сын сказал: «Куда ты пойдешь? Стой уже». 

Авиаудар, по словам Сергея, произошел в районе 10.40 утра. В 11.21 театр уже горел. 

Спасать людей было некому — пожарная часть в городе к тому моменту была уже разбомблена: «Можно было рассчитывать только на военных и полицейских, но их было мало». 

Сергей утверждает, что в драмтеатре в тот день оставалось 600-700 человек, поскольку многие выехали накануне. «Я не могу судить, но на мой взгляд по тем, кого я видел, где-то 60-100 погибло». 

«То, что там не было военных — это однозначно. Нас никто не держал в заложниках. Как говорится, зуб даю», — говорит Забогонский.

Сейчас в драмтеатре Мариуполя пропагандисты «ДНР» проводят экскурсии «высоким гостям» и журналистам из России, рассказывая о том, что еще якобы 22 февраля «Азов» оборудовал там свой штаб и удерживал людей в заложниках, в конце-концов взорвав театр вместе с людьми. По данным советника мэра Мариуполя Петра Андрющенко, женщина на видео — некая журналистка Алена Морозова.

«Я видел это видео. Я не знаю, что это за барышня, какое вообще она имеет отношение к театру. Я не знаю, и какие нафиг экскурсии, твою мать — на костях людей она делает экскурсии? Получается так? Я просто ее не знаю, что это за женщина. К бомбоубежищу она никакого отношения не имеет, она не жила там. Она ничего не может сказать. Она может сказать либо только то, что ей скажут, либо то, что она придумала, что родилось в ее больной голове», — говорит Сергей.

Нынешнего ВРИО гендиректора театра Илью Солонина, который объявил о том, что театральный сезон в Мариуполе откроется уже 10 сентября, тоже никто из сотрудников Драмтеатра не знает — его назначили власти «ДНР». «Наши артисты, те, кому некуда выехать, звонили, говорили: «Давай, приезжай». Я сказал, что очень хочу вернуться в Мариуполь, но когда он будет украинским. А когда он им будет — это неизвестно. Солонина я не знаю. Я видел видео с первой репетиции. К 10 сентября хотят сделать открытие театрального сезона. По моим ощущениям, репетиции — это такая дикая, жуткая показуха, типа вот, «все у нас отлично». А я у ребят спрашиваю: там свет, вода есть? Вообще жить возможно? Они говорят: да, где-то есть. Свет и воду в каких-то небольших райончиках дали, а так по городу нигде нет. Люди живут сейчас, как и жили во время обстрелов». 

Сергей считает, что театр нужно обязательно восстановить, и сделать там мемориал: «Восстановить и обязательно указать, что на этом месте 16 марта погибли люди. Мемориал надо делать обязательно. Потому что взрыв в Мариупольском драмтеатре — показательный и знаковый. Надпись «ДЕТИ» — она была видна свысока. Поэтому любой летчик мог все это рассмотреть. Мы рассчитывали на то, что надпись спасет драмтеатр. Мне еще говорили: «А нас могут разбомбить?». «Да кто нас разбомбит?» Надпись «ДЕТИ» с двух сторон, все видно — что люди на полевой кухне, что люди жгут мусор». 

Часть 4. «Надпись, с*ка, было видно! С самолетов тоже было видно. У них же есть беспилотники, они же просто так не скидывали эту бомбу. Там все было видно! Надпись “ДЕТИ”!»

— Дарья Эскина прожила в драмтеатре около двух недель. Она тоже помогала налаживать быт, была волонтером. Ей удалось выехать буквально за несколько часов до бомбежки.

23 февраля Дарья выписалась из больницы — она лечилась от пневмонии — купила вместе с подругой по баночке пива и просто гуляла по городу. «До этого поступала информация с новостных пабликов, что 16 февраля начнется война. Ничего не началось, 23 мы встретились и чувствовали себя прекрасно — это был, черт побери, последний день, когда я виделась с близкими друзьями. А 24 февраля в 5 часов 24 минуты был дичайший взрыв. Я захожу в телеграм, в инстаграм к ребятам, начинаю спрашивать, что происходит, захожу на новостной канал «Украина», и там пишут: «Почалася війна». Это был самый страшный момент в моей жизни, я никогда не забуду панику, которую я прожила в тот момент». 

Дарья жила в Кальмиусском районе, в Каменске, который с первых дней войны начал активно обстреливаться. «Мне просто надоела вся ситуация, которая происходит. Потому что в Каменске постоянно взрывались снаряды, люди умирали от осколков. Мы таскали эти трупы, пытались их закапывать, но пока ты их закопаешь… Времени было очень мало. Потому что снаряды летали постоянно. И они просто валялись в кучках.

И когда я все это увидела, у меня такая ненависть проступила, что я решила пойти в военкомат. У меня был знакомый военный, он сказал, что добровольцев берут — девушек, мужчин — без разницы». 

По дороге в военкомат Даша увидела метку на дереве — крест синего цвета. Она начала замазывать ее сырой землей, и в этот момент мимо проехала полицейская машина: «Полицейский ко мне обратился со словами: «Ты чего делаешь?». Он подумал, что я диверсант. И я заметила, что он уже оружие собрался поднимать, и говорю: «Подождите, подождите, я ее наоборот закрашиваю, я с Мариуполя». 

В военкомате Даше не отказали, но попросили прийти на следующий день, потому что «старших нету, все воюют, но завтра утром можете прийти, и вас устроят».

«Когда я возвращалась, я попала под обстрел с вертолета. Это было очень страшно. Я услышала звук вертолета, и начала глохнуть от этого звука. Поднимаю голову — понимаю, что вертолет надо мной. Сначала я подумала, что это наши, потому что на тот момент я не разбиралась в технике, какая наша, какая нет. И на вертолетах не бывает буквы Z. Я поняла, чей он, только тогда, когда наши военные выбежали и начали в него целиться. В этот момент я упала на землю за «Азовмаш» — там такое заброшенное застекленное здание. Вертолет начал что-то скидывать, я толком не поняла, что. Меня засыпало землей. Я поняла, что я начинаю задыхаться от этой земли и начинаю терять сознание, и я просто из последних сил встала, начала бежать, оборачиваюсь назад — и на то место, где я лежала, падает что-то, взрывается, и я просто отлетаю в сторону. И все. Дальше я ничего не помню. Я подозреваю, что была в отключке где-то минут 10».

После этого Даша поняла, что ни в какой военкомат она больше не вернется. Именно после того дня в Каменске «начался конкретный ужас». «Когда я прибежала домой в истерике, я уже каждые 5 минут слышала дичайшие прилеты. Это было ужасно. И по последним новостям, у меня там была девочка знакомая, соседка, мы с ней вместе спускались в подвал, и в подвале было очень много детей. Она сказала, что когда прилетел снаряд, подвал просто завалило».

Даша поняла, что нужно срочно эвакуироваться из Каменска, когда ей прямо в квартиру прилетел снаряд. К счастью, он не разорвался. Девушка очень сильно переживала за бабушку, и попросила соседа, который собирался уезжать с семьей, подбросить их хотя бы до дома ее подруги. Мужчина согласился и дал им 5 минут на сборы. «Так получилось, что как только мы сделали буквально два шага, в подъезд напротив машины попадает снаряд, и он просто рушится на две части. У меня пропал слух на некоторое время, и я очнулась от того, что мужчина кричит: «Садитесь в машину!». Мы сели в машину, поехали на скорости 120 км/час, рядом с нами на тот момент стояла еще одна машина, и в нее попал снаряд — она взорвалась у нас на глазах». 

Даша пристроила бабушку в Ильичевском районе, в Садках, где располагались маленькие летние домики с подвалами и огородами. Оставив бабушке 1000 гривен, девушка автостопом доехала до драмтеатра. 

У входа в театр Даша увидела гигантскую колонну машин с надписью «ДЕТИ». «Мне пришла в голову мысль сесть в одну из машин, но какое-то чувство мне сказало этого не делать. Я видела, что очень большая очередь накопилась на драмтеатре. И решила, что могу там переночевать. Одну ночь я переночевала, сидя у туалета, потому что мест больше не было. На следующий день пришел военный, который впоследствии нам время от времени приходил и рассказывал, что происходит в городе, потому что связи нигде не было. Он сказал, что вся колонна, которая пыталась выехать — она вся расстреляна. Там в основном были дети с родителями». 

Переночевав 2 дня в драмтеатре, Даша увидела людей с «метками» — скотчем на плечах. Это были волонтеры. «Пару человек я уже знала, как минимум видела их в Мариуполе. Спросила, чем они занимаются, и они предложили мне стать волонтером. Еще была волонтер Женя, в очках, она всегда ходила помогала искала фонарики и прочее. Она и собрала людей, которые захотели помогать. Она нашла медпункт, нашла ключи от всех дверей, пооткрывала кабинеты, чтобы люди могли там спать. [Даша имеет в виду «коменданта» драмтеатра, Евгению Забогонскую, ее рассказ приведен здесь].

«Ситуация была ужасающая, потому что в подвале было очень много матерей с детьми, пожилых. Мужчин там не было. Дети постоянно болели. Я спускалась в подвал, спрашивала, кому нужна помощь, у кого какое самочувствие. В театре было холодно, но когда я заходила в подвал, было впечатление, что там +35 градусов — настолько у людей там была температура завышена. Наши ребята-волонтеры ходили на склады, находили оставшуюся еду, готовили на кострах супы, легкие каши, находили техническую воду, кипятили ее. На раздачу выходили мы с девочками, насыпали в стаканчики супы, кипяток и кашу. Раздавали по расписанию. Еды, конечно, было не так уж и много, чтобы прям наесться, но мы еще находили печенье, то есть как могли, так кормили людей. По крайней мере, никто не жаловался». 

«К нам привозили раненых детей. Практически каждый день к нам приходила информация, что вот, сегодня привезут на автобусе 20 человек детей плюс несколько мам. На следующий день — 30, потом еще 50, и так далее. То есть привозили в основном только детей», — говорит Даша.  

В драмтеатре действовала так называемая «охрана» — это были волонтёры, которые следили за порядком и не выпускали людей в комендантский час из здания. Даша была одним из таких «охранников»: «Я в принципе на протяжении этих 3-х недель не спала, потому что все происходящее давит на тебя, и я еще из-за этого с 3 до 8 утра работала «охранником» на драмтеатре. «Охраной» на драмтеатре были те, кто следил, чтобы люди курили только на 3-м этаже, чтобы никто не светил фонариками ночью, потому что это было опасно, и иногда выгоняли слишком шумных людей».

«У нас, волонтеров, были фонарики. Мы нашли генератор, и через него заряжали телефоны людей, чтобы они хотя бы иногда могли включать фонарики до комендантского часа. И хотя бы как-то развлекать своих детей. Некоторые успевали привозить матрацы, одеяла, чтобы как-то поудобнее спать. А такие, как я, просто спали стоя. У меня ничего с собой не было. Я была в оранжевом костюме, который был весь в крови. И все». 

Даша также подтвердила, что в театре вели списки пришедших людей: «Я лично с девочками-волонтершами вела списки людей. Мы писали ФИО, адрес проживания (бывший), и номер телефона. Мы успели записать подвал, первый этаж и половину второго этажа — и там уже было 2000 человек. То есть там еще оставалось полтора этажа, там было намного больше 2000. И люди размещались кто как мог — некоторые бабушки спали просто на ступеньках. Наши мальчики отрывали сидушки, которые находились в актовом зале, и делали из них матрасы. Клали их на пол, и люди на них спали. Ночью невозможно было пройти, потому что в каждом коридоре лежали минимум 100 человек. Ты идешь и спотыкаешься об ноги, об руки, об головы. Некоторые люди спали рядом с туалетом. Все было очень странно, страшно и непривычно для нормальной жизни. Была полнейшая антисанитария, но другого варианта просто не было». 

Уцелели ли списки — неизвестно, но находились они, по словам Дарьи и тех, с кем нам удалось пообщаться, в фойе — это место не так сильно пострадало. «Списки находились на 1 этаже, при входе с левой стороны, где была гардеробная. В том месте мы как раз вели эти списки, там была раздача еды, и там велась роспись. Там есть Кальмиусский район, Левобережный район, правый берег, центр города, то есть все районы, и по буквам были расписаны люди. Есть ли сейчас эти списки — не знаю, потому что была информация, что их забрали, а кто — непонятно. Ну, по идее они должны до сих пор быть там, потому что я смотрела видео после того, как упала авиабомба на театр, и то место, где находились списки — оно целое. Максимум там повытетали окна».  

По словам Даши, первые дни в центре города было более-менее спокойно. Они с ребятами даже умудрялись ходить за сигаретами. В Мариуполе местами действовал бартер — люди обменивались продуктами, вещами, табаком. «Хлеба и чистой воды не было вообще. Когда наши военные узнали, что на драмтеатре так много людей, они привезли нам полевую кухню, иногда помогали с едой. Приносили листочки А4, на которых была информация о том, что происходит в городе. Объясняли, в каких районах были обстрелы. И вот эта бумажка ходила по драмтеатру, люди ее передавали друг другу». 

Даша рассказывает, что в первое время «прилетало» в ТЦ напротив театра, в кафе на проспекте Строителей. Девушке запомнился случай, когда она в последний раз ходила за продуктами в магазин «Зеркальный». В тот день к супермаркету выстроилась очередь, в которой, по ее словам, было 300 человек. В магазин пускали по двое. Даше пришлось ждать с 7 утра до 2 дня, прежде чем ее все-таки пустили: «Продуктов было максимально ограниченное количество, но хоть что-то. Мы покупали там за деньги и возвращались в драмтеатр. Это был последний раз, как мы туда сходили, потому что после всех там просто расстреляли. Или взорвали. Точной информации нет».  

Даша помнит и про «прилет» на полевую кухню: «Я стояла на раздаче и вдруг услышала сильный взрыв. Потом к нам приходит мальчик, хромает. Я сначала пошутила над ним, потому что выглядело это достаточно смешно. Он сказал: «Не смейся, только что не долетела мина. На полевую кухню попало, ранено несколько человек». 

«На драмтеатре было видно все эти русские самолеты. Они часто просто пролетали над театром и скидывали свои бомбы в других местах. Однажды я стояла с волонтером Жекой, я не знаю, жив он или нет. Нам военные привезли тогда блок сигарет, они на каких-то складах их нашли, привезли и сказали: «Вот, возьмите, это вам за помощь». Мы взяли 2 сигареты, стоим, курим, и в этот момент начинает летать самолет. Я всем кричу, чтобы все заходили внутрь. И в этот момент Жека мне говорит: «Даша, тише, посмотри, как красиво он летает». Блин, жаль, что не сняли, зарядка закончилась на телефоне. И было много таких моментов, таких шуток, мы реально стояли и наблюдали за этим самолетом. Но звуки были страшные, я до сих пор шугаюсь их», — говорит девушка.

Ещё Даша ухаживала за 15-летней волонтершей Настей, которой прострелили бедро, когда та отвозила раненую: «Я тоже за ней следила, сидела с ней всю ночь. Но по последней информации, она мертва. Родители у нее воюют — папа и старший брат. Мама у нее была на Левом берегу — это самая горячая точка. Она была вместе с еще одним братом на драмтеатре, плюс еще у нее были родственники. Когда я уезжала из театра, я зашла к ним попрощаться, она лежала вся в слезах под капельницей. Я спрашиваю: «Что случилось?». Она говорит: «Меня родственники бросили, оставили с братом одну». Эта девочка очень помогала всем, кто был на драмтеатре, она была очень активная, постоянно подходила, спрашивала: «Как ты себя чувствуешь?».

Даша рассказывает, как узнала о смерти бабушки, которую оставила в Садках: «У меня в один из дней было очень плохое чувство, я не находила себе места. Мне было плохо просто. И я пешком дошла от драмтеатра до Ильича — до места, где я оставила бабушку. Я шла пешком часа три, потому что были постоянные обстрелы. Знаете, этот звук, когда самолет летит — это самый страшный звук.

И на тот момент они были самыми частыми — звук самолета и не знаю, что это за штука, но когда прилетает бомба, сначала идет такой писк, а потом дикий взрыв. И все это я слышала, когда шла на Ильича. Я старалась идти рядом с подъездами, чтобы, если что, под ступеньки лечь или в сам подвал зайти, или просто у дверей встать. 

Бабушка для меня была самым близким человеком за все время жизни, и… Ну, в садки очень часто прилетало. И тот дом, в котором находилась бабушка, он просто был раздавлен. Я видела бабушкин сгоревший труп… Узнала ее по куртке». 

15 марта, накануне авиаудара, центр города начал активно обстреливаться. «15 марта ночью очень близко начали стрелять, это были конкретные прилеты. Я не могла спать. Было очень страшно. Я точно решила, что должна уехать любым способом. Я была одна, машины у меня не было, из вещей были только документы и 2000 гривен. К тому моменту начали уже стрелять по машинам, по рядом стоящим зданиям, там рушились стекла. Утром меня один «охранник», с которым мы работали, посадил в свою машину с семьей и вывез в сторону Бердянска — колонна ехала под выстрелами. Там были мины, мы их объезжали, пара взорвавшихся танков и все. Это было на тот момент, а после уже и там нельзя было выехать». 

Даша выехала из драмтеатра 16 марта утром — буквально за пару часов до бомбежки. 

Об авиаударе по драмтеатру Даша узнала уже в эвакуации. Его последствия она могла оценить лишь по видео и по словам ее знакомых, которые выжили при авиаударе. «Пострадали люди в основном, на 3-м этаже. Я лично жила там, и если бы я там находилась в момент авиаудара, я бы там сразу умерла. Поэтому люди, которые спали в актовом зале, а там было достаточно людей — это бабушки, дедушки… 3-й этаж точно пострадал, середина второго тоже. Боковые части нет, потому что они более-менее ограждены. Бомба упала посередине, прямо на крышу, под которой находилась люстра. А боковые стороны более-менее целые. Те, кто находился по бокам, мне говорили, что их просто засыпало пылью. В зрительном зале были люди. Изначально я всем говорила, чтоб они уходили оттуда, потому что это очень опасно, потому что если прилетит снаряд — люстра упадет на них. Меня никто не слушал. Поэтому я брала хотя бы часть людей, подстраивала под стенку, чтобы, если что, они были в более-менее безопасности. Я находилась на 3-м этаже, потому что за свою жизнь я не особо переживала. Во-вторых, я думала, что если буду сидеть в подвале, то займу место какого-нибудь ребенка. 

В подвале было около 300-т человек, там было все забито. Там были места при входе в подвал, под лестницей. Конкретно в самом подвале — в крохотной комнатушке — были только дети и мамы. Плюс оттуда очень часто то приходили, то уходили люди, потому что надоедало там находиться все время. Женщины уходили — и сразу приходили новые. 

«Плюс еще эти беспилотники… У драмтеатра была надпись «ДЕТИ». Это написали наши волонтеры Женя и Сережа. Надпись, с*ка, было видно. С самолетов тоже было видно. У них же есть беспилотники, они же просто так не скидывали эту бомбу. Там все было видно! Надпись «ДЕТИ». И насколько нужно быть бессовестным человеком, чтобы это сделать? И даже после того, как они скинули бомбу, мне ребята, которые убежали с драмтеатра, рассказывали: «Даша, б***ь, мы лежали у драмтеатра несколько часов, они продолжали скидывать эти гребные бомбы вокруг драмтеатра, в драмтеатр!».

То есть это был ужас. Если бы я не уехала в ту ночь, я бы просто умерла там под завалами». 

О том, чья сторона разбомбила драмтеатр, Даша говорит следующее: «У нас в Мариуполе наших украинских самолетов не было. Я спрашивала наших военных, почему вы не стреляете, почему нет от нас ответки, почему вы не сядете в истребитель и не поскидываете бомбы этим придуркам, чтобы они поняли, какого это — терять своих близких, терять людей прямо у тебя на глазах и видеть эти горы трупов, которые взрываются вокруг тебя?

Мне сказали: «У нас нет самолетов». У них даже техники не было! В Мариуполе было всего несколько танков. Когда я ходила в военкомат, мне военный сказал: «У нас нет, черт побери, оружия! Нам нужны добровольцы, но нам еще нужно оружие, у нас его не хватает!». Поэтому даже догадываться, чей это был самолет…»

Даша говорит, что никаких военных в театре не было, не говоря уже о том, что они, по версии российского Минобороны, оборудовали там штаб и якобы удерживали людей в заложниках: «У нас никогда не было того, чтоб приходили военные и жили с нами. Никогда такого не было. Азовцы приходили 2 раза и спрашивали: «Как вы себя чувствуете? Нет ли раненых?». Военные привозили нам полевую кухню, помогали с едой и уезжали обратно. Все.

В первые дни к нам пришли двое военных, и когда они узнали, что в драмтеатре столько людей, они просто проверяли, сколько человек находится в подвалах, спрашивали: «Есть ли у вас еда, вода?». Никто в нас не стрелял, никто ничего плохого нам не делал. Максимум, что нам рассказывали: в первые дни, когда мы надеялись на зеленый коридор, военные нам говорили, чтобы мы не вздумали уезжать. Потому что к тому времени там обстреляли колонну машин. Нам говорили, что там очень опасно. То есть они реально переживали за нас».

Когда Даша выехала из Мариуполя, она узнала от матери, что в городе погибли ее тетя и двоюродная сестра: «Когда я уже находилась в Киеве, после того, как выехала из Мариуполя, она мне позвонила и сказала, что Марина, моя тетя, и Настя не хотели ни в коем случае уезжать. И когда мама уже выезжала из Мариуполя, был прилет в дом». С мамой Даша не общается с детства, ее воспитывала бабушка. Больше у нее никого из родных нет. «У меня там нет ни моего дома, ни семейного дома, у меня умерла сестра, тетя и бабушка. Вот и все. Нам сейчас говорят: «Мы вас освободили». Вот так».

«Наши посчитали — за 22 часа 110 бомб. Скажите, можно там выжить?», — Лариса провела в драмтеатре около двух недель. Ей удалось сохранить важные фото и видеосвидетельства того, что происходило в здании до авиаудара

Лариса с мамой и дочкой приехали в драмтеатр 4 марта, когда разбомбили их дом на Левом берегу, недалеко от «Азовстали». «Пока бомбили градами, мы сидели дома, но когда начали уже авиацией бомбить, даже в подвалах уже было невозможно находиться», — говорит она.

К тому моменту в драмтеатре уже укрывалось достаточно большое количество людей, но места в подвале еще были — там Ларису и поселили актеры драмтеатра. «Сидушки из зала стягивали, подлаживали, потому что на полу было холодно лежать. Где-то какие-то стулья снимали, тащили в подвал, чтобы можно было сидеть. Но потом убрали, чтобы там боком все могли лечь. Людей очень много было. В подвал мужчин не пускали из-за того, что места уже не было. Максимально забивали детьми и женщинами. Мужчины были на этажах, но их было мало». 

«Нам на троих попадал стаканчик пластиковый грамм на 400. Вот это на троих была вся еда. Мыться негде было — если капелька воды попадалась, можно было хотя бы прополоскать рот, а так воды не было. Спали мы все на полу, как кто уляжется». 

8 марта сотрудники театра сделали женщинам подарок — 10 минут играли на рояле. Потом, правда, начался обстрел, и людям пришлось вернуться в подвал.

«Позже мы уже не выходили из здания, потому что летит самолет и в любую минуту может упасть бомба. Первый раз упало рядом возле полевой кухни — там упала ель большая, человека 3 пострадало. Поэтому никто не выходил, люди боялись даже в туалет подняться». 

С каждым днем, когда обстрелы постепенно приближались к центру города, «жители» драмтеатра, по словам Ларисы, становились все озлобленнее: «Там находиться уже было невозможно, потому что воды, еды нет, люди становятся агрессивными, все ждали зеленый коридор, его не было. И мы решили: либо нас здесь завалят бомбами, либо мы поедем сами. Бомбили сначала окраины, потом начали ближе ближе к центру, и бомбы падали уже возле драмтеатра. Мы понимали, что следующая цель будет драмтеатр. Хотя вокруг было белой краской написано «ДЕТИ». Не бомбите! Но ничего с этого ни у кого нет… Если роддом бомбили, то драмтеатр для них это…». 

15 марта Лариса решила, что из Мариуполя надо выбираться. Ей повезло — ее машина сильно пострадала, но, по крайней мере, могла ехать. Двери не закрывались, крыша была вогнута, но женщина смогла завести мотор. Лариса выехала вместе с теми, кто также решил эвакуироваться из города самостоятельно. «На свой страх и риск мы собрались и ехали между минами, бомбами, снарядами. Через 11 блокпостов — там и кадыровцы, и кавказцы, и кого только не было. Слава богу, мы проехали. Доехали до запорожского моста — он был взорван. Начали ехать через какие-то дачи — поле заминировано. Нам повезло — мы проехали. А за нами люди взорвались. Когда мы доехали до Запорожья, за нами летели грады, и нас не пропускали. А потом уже наши поняли, что это с Мариуполя люди, вызвали полицию, и полиция нас провела до Запорожья. Нас встретили, сказали: «Слава богу, первые люди с Мариуполя выбрались». Вот так мы освободились. Но этот путь — 200 км за 12 часов — и за Z-овской колонной мы шли, и чего только не было. У меня такое чувство, что вся жизнь прошла. Мы на таком адреналине ехали, было очень страшно». 

На следующий день драмтеатр разбомбили.

«То, что говорят изнутри — никто его не взрывал. У нас каждый день летали и взрывались бомбы. Там военных вообще не было. Единственное, мы благодарны им за помощь, если они где-то находили продукты, они нам подвозили. И то это не каждый день было. Именно благодаря военным — где-то ящик печенья, где-то детям салфетки, еще что-то — мы там протянули. Там летели самолеты с Ейска. Теперь они летят еще с Мелитополя и Бердянска. Вот они оттуда шуруют. Наши посчитали — за 22 часа 110 бомб. Скажите, можно там выжить? Вы даже не представляете себе этот ужас, когда рядом падает бомба, а воронка после нее 6 метров. И там невозможно спать даже в подвале, потому что трясется земля. Грады мы уже спокойно переносили, это уже было не так страшно, как авиабомбы. Это невозможно пережить. Ты ночью просыпаешься от того, что тебя трясет. А там дети и старики. Как могли, пытались выжить, — говорит Лариса. — У нас там была семья знакомая. Бабушка с внуком выехала, мать тоже спаслась. Отец пропал, завалило. Те, кто был на полевой кухне — их всех завалило». 

Брат Ларисы остался в Мариуполе присматривать за родителями-пенсионерами. Его дом тоже уничтожили — причем уже после окончания интенсивных боевых действий. «Брата моего русские военные выгнали из дома. Подъехал танк к дому, сказали: «3 минуты, выходите!». Они вышли, подъехали грузовики, загрузили какие-то вещи, а затем начали стрелять из танков по дому. Вам такое не показывают по телевизору? У моего брата у жены родители не двигаются. Отца контузило. Они из-за этого вынуждены были ехать в Безыменное. Дом разрушен. Вернуться они не могут. Выехать тоже, потому что нетранспортабельные родители.

Сейчас Лариса находится за границей. «В российский Мариуполь я не вернусь. Я просто ненавижу Россию. Я ненавижу весь ее народ, потому что он молчит и не поднимается против. Если бы вся Россия поднялась, всех бы не посадили. Меня больше всего убивает — сколько у всех родственников в России. И убивают их родственников, и они все молчат — это нормально? У нас когда власть не нравилась, у нас все студенты поднялись. А у вас студенты молчат». «У меня была работа и дом, ребенок 11 класс заканчивал, ей надо было поступать. И я была вынуждена оттуда убежать, потому что иначе меня убили бы там. Кому мне сказать спасибо за это «освобождение»? Что мы должны скитаться теперь без дома, без работы, без всего. А самое интересное — что это типа братские народы, славяне. Какие вы братья, если вы стреляете?»  

Часть 5.

Юлия Закрасовская оказалась возле драмтеатра спустя 2 часа после авиаудара. Ей удалось снять видео дальнейшего обстрела здания, которое российские пропагандисты позже окрестили «фейком».

13 марта Юлия впервые увидела трупы погибших от обстрелов людей — это были ее соседи. «13 марта было прямое попадание в наш дом. И я первый раз увидела трупы людей, соседей, которых убило. Двое из них — дети. Деток забрала полиция сразу. Два разорванных в клочки трупа тоже. И осталось 4 трупа, которые они не стали забирать, потому что некуда было. И нашим соседям пришлось их просто укутать в одеяла, они были поломанные полностью. Они пролежали больше недели во дворе. В первый день у меня была дикая истерика и паническая атака, я не могла ни вздохнуть, ни выдохнуть, когда я это увидела. На второй день я взяла телефон и сняла их у себя во дворе». 

Юлия, которая жила в двух кварталах от драмтеатра, также подтверждает сильнейший обстрел центра города в ночь с 15 на 16 марта: «Мы спали по 15 минут между залетами российских самолетов, потому что очень близко прилетало». Спустя 2 часа после пробуждения Юлия узнала о прямом попадании по драмтеатру. Вместе с сыном она решилась отправиться к дому своих родственников, который находился рядом с драмтеатром — те смогли выехать из города и обещали, что оставят для Юлии и ее сына продукты. 

«По дороге к драмтеатру мы встретили девочку лет 20 с чем-то. У нее были пустые, полные ужаса глаза. Она от потерянности не знала, куда идти. Она сказала, что была в драмтеатре и смогла выбежать, смогла спастись. Я спросила у нее: «Куда ты идешь?». Она ответила, что очень хочет домой, на левый берег. Левый берег — это окраина города. Я ей говорю: «Дите, ты что? Левого берега уже нет». Она спрашивает: «А что мне делать? Я пряталась в драмтеатре, я ждала эвакуацию, теперь драмтеатра нет, людей там в живых тоже нет». Она сказала, что там составляли списки — очередь на эвакуацию. Там было 1300 с чем-то человек. Спаслись — не больше 200-т человек. Это все с ее слов». 

Юлия отвела девушку в ближайшее бомбоубежище. 

Когда женщина вместе с сыном, знакомым и еще одним мужчиной, который жил непосредственно рядом с драмтеатром, оказались у разрушенного здания, Юлия решила включить телефон, чтобы записать последствия авиаудара. Мужчины пытались прислушиваться, чтобы услышать крики о помощи и помочь пострадавшим под завалами, но начался очередной авианалет. 

«У меня есть еще 4 попытки записи видео драмтеатра. Мы падали из-за налетов, я выключала телефон, потом опять включала. Мы только с 4 раза смогли подойти к драмтеатру. По времени мы там пробыли минут 20. Мы пытались перейти дорогу, чтобы подойти непосредственно к драмтеатру. Было очень страшно. Но там могли быть люди. Там были жители города, которые пытались кого-то спасти. Мой сын и еще двое знакомых, которые есть на видео, все пытались помочь каким-то образом вытащить людей из-под завалов. Была надежда, что там кто-то выжил. В итоге начался интенсивный авианалет, и нам пришлось бежать в ближайшее бомбоубежище. По всей видимости, российские бандиты увидели, что люди пытаются подойти к драмтеатру, и, видимо, пытались отогнать жителей, чтобы мы не могли помочь людям». 

«Мы не слышали криков о помощи, потому что рядом разрывались снаряды. И мы были там около 14.00, за это время вряд ли там кто-то выжил после такого удара. Криков о помощи и звуков никаких мы не слышали, иначе мы бы туда вернулись. После мы просидели еще 2 часа в бомбоубежище. Нам нужно было успеть домой, потому что в 18.00 начинался комендантский час. До 18.00 нам нужно было успеть вернуться домой, взять какие-то продукты, найти воду». 

Мужчина, который попал на видео Юлии, видел непосредственно авиаудар. Он живет напротив центрального входа драмтеатра. В тот день он не спускался в подвал — дома у него был обездвиженный отец: «Окна его квартиры выходят как раз на парадный вход драмтеатра. У него лежачий отец, и он непосредственно видел этот удар, потому что стоял возле окна, курил. Он видел, как мелкими снарядами дальше драмтеатр обстреливала российская артиллерия. Он жив, находится сейчас в Мариуполе». 

Связаться с ним сейчас невозможно — по словам Юлии, оставшиеся в городе люди живут в страхе, они предпочитают не говорить о военных преступлениях российской армии. 

«Сейчас люди в Мариуполе очень боятся говорить на эту тему, потому что все проходят жесткую и жестокую фильтрацию со стороны РФ и ДНР. Поэтому люди общаются очень осторожно. Мы общаемся с соседями, которые там остались, только на бытовые темы и в очень нейтральном ключе. Потому что иначе это опасно для их жизни. У меня много переписок с моими соседями. Я вывезла из Мариуполя 7 котов, но одного не смогла, потому что мы убегали из города во время очередного авиаудара. И от интенсивных звуков он вырвался, и я теперь пытаюсь его найти. Поэтому я постоянно на связи со своими соседями, мы с ними переписываемся и когда я им задаю какие-то вопросы, на них просто не поступает ответов. Я поняла, что их задавать просто нельзя. Даже в переписке». 

После того, как видео Юлии облетело все соцсети, в российских пропагандистских СМИ его окрестили «фейком». Вот что писала об этом видео прокремлевская «Readovka»: «Сегодня в украинских каналах тиражируется видео, снято якобы сразу после взрыва в драмтеатре Мариуполя. Авторы ролика, моментально оказавшиеся возле здания, снимают разрушения, комментируя их будто бы заученными тезисами — сообщают недостоверную информацию о более тысячи людей, оставшихся под завалами, и обвиняют во всем «русский мир». Однако о том, что происходило в Мариуполе на самом деле, известно уже давно. Националисты из полка «Азов» (запрещен в РФ) насильно удерживали группу мирных жителей, а затем подорвали здание, пытаясь обвинить в этом ВС РФ. Причем о провокации, готовящейся азовцами в мариупольском Драмтеатре, было известно еще за три дня до взрыва. Никакого авиационного удара не было, это подтверждают выжившие, отмечая, что взрывчатку в здание украинцы завозили большими партиями». 

Видео Юлии разбирали даже на «Первом канале». «Эксперты» с «Первого канала» утверждают, что звуки авиаударов на ролике Юлии были наложены уже после видеозаписи, и в качестве аргумента приводят подозрительно спокойное поведение собаки.

На видео Юлия также обвиняет мэра города, Вадима Бойченко, в том, что он за 8 лет не подготовился к возможному российскому вторжению и не организовал приемлемые бомбоубежища. «В сердцах я сказала про нашего мэра. Единственная претензия к нему — что за 8 лет в городе, который находится в 20 км от линии разграничения, от ведущихся боевых действий, было оборудовано очень мало нормальных бомбоубежищ. Это единственное. Вы видели город, как он выглядел до прихода российских «освободителей»? Которые «освободили» кого-то просто от жизни, кого-то он нормальной жизни, от жилья? У нас был красивый город, и это заслуга децентрализации власти, благодаря которой большинство денег оставалось в городском бюджете, и мы могли развивать город и делать его прекрасным. Но с бомбоубежищами, конечно, вышло не очень. Хороших бомбоубежищ, в которых можно было бы жить и скрываться несколько недель, их было крайне мало. Поэтому многие люди скапливались в таких местах, как драмтеатр».

После бомбежки жители города сами пытались разгребать завалы, чтобы найти своих близких, потому что к тому моменту в городе не работали ни коммунальные службы, ни полиция. 

На видео, которое распространяли СМИ «ДНР» после оккупации города, видно, что руины драмтеатра просто разгребают ковшами экскаватора. «Куда они тела увозят, что они делают? Единственное объяснение этому — они пытаются скрыть жесточайшее преступление века, которое вообще возможно было сотворить. Наверное, сравнимо с Бучей то, что они сделали с драмтеатром. Потому что они прекрасно знали, что там только мирные жители, которые ждали эвакуацию. У которых не осталось дома, потому что люди были в основном с окраин города. Они хотели спастись, они просто ждали зеленый коридор, который русские бандиты не давали. Мы уезжали из города просто наобум — повезет, не повезет. Считают или не считают тела, неизвестно. Никого не идентифицируют». 

«Я знаю, что в городе острая нехватка питьевой воды, продуктов и медикаментов. И чтобы получить самое необходимое, после жесткой фильтрации они заставляют разгребать завалы жителей города. Они заставляют закидывать трупы наших сограждан в машины для того, чтобы получить воду, еду. Понимаете? Это еще больший ужас, ежели по тебе стреляют. Это еще большее моральное унижение. Я не представляю, как это можно психологически вынести. Скидывать в машины трупы своих земляков, своих соседей — только чтобы тебе дали кусок хлеба и какие-то лекарства».

Она также рассказала свой опыт пребывания в оккупированном городе. После эвакуации из Мариуполя Юлия оказалась в Бердянске и провела там несколько дней, прежде чем смогла уехать на подконтрольную Украине территорию: «Там отключили связь, и работали только российское радио и телевидение. Они монотонно по радио каждые 15 минут включают объявления зомбирующие: «Уважаемые мариупольцы, для вас здесь разбиты лагеря беженцев. Вам предоставят все необходимое…». И на третий день понимаешь, что если ты еще пару дней послушаешь, ты начнешь верить в то, что они говорят. Потому что никакой другой информации нет. Но у нас был богатый опыт «общения» с ними в Мариуполе. Я имею в виду не личного, не контактного. И мы прекрасно осознавали, что ЭТО за явление. Но я понимаю людей, которые в этом информационном вакууме находятся постоянно». 

«У меня есть фотография, где на монументе возле администрации наклеили наклейку «Русский оккупант, пошел вон». И они ее пытались содрать, зубами сдирать эту наклейку, но так и не смогли. Потому что она с четырех сторон была наклеена. Вот это украинский народ. Голыми руками они под танки пойдут, лишь бы не пустить на свою землю оккупантов. 

А россияне сейчас — оккупанты и хладнокровные циничные убийцы. Кто-то убивает на нашей земле с оружием в руках, кто-то убивает молчанием, а кто-то — сидя перед телевизором и гнобя все украинское, насмехаясь над нашим горем. В стране сейчас тотальное горе. У нас идет война. Мы остаемся без жизни, без рук, без ног, без жилья, родственников, друзей».

Сергей жил в доме прямо напротив драмтеатра. Он видел, как с начала марта туда приходило все больше и больше людей. А 16 марта стал непосредственным свидетелем того, как его бомбили. 

Сергей рассказывает, что люди начали приходить в драмтеатр 3-4 марта. «Там рядом был пожарный резервуар — это два люка возле стены со стороны улицы Куинджи. Туда я приходил набирать воду. Утром часов в 8, когда я приходил за водой, я своими глазами видел человек 300, которые грели чай, готовили еду на кострах. Драмтеатр недавно реконструировали, и там остались доски — вот на этих досках люди готовили еду. Это было начало марта. Людей было очень много. 

С ухудшением обстановки в 23-м и 17-м микрорайонах и в «Восточном», людей становилось все больше. Ориентировочно на 9-10 марта в драмтеатре было уже в районе тысячи человек. Люди ехали со всех районов, где велись активные боевые действия, в центр, потому что там было относительно спокойно». 

По словам Сергея, 9-10 марта «прилеты» начали приближаться к центру города — были минометные, артиллерийские обстрелы, постоянные налеты авиации: «Самолеты прилетали с моря и со стороны Новоазовска. В некоторые дни было такое, что самолеты летали каждые 15 минут. С учетом того, что там был частный сектор, их было очень хорошо видно, когда они летели над морем. Изначально они работали в районе завода Ильича, по «Азовстали», потом начало прилетать в центр и довольно активно». 

9 марта разбомбили горбольницу №3: «Бомба попала во двор больницы, там здание буквой «П», и все разлетелось там. Там воронка метров 6 глубиной и метров 15 в диаметре». Затем разбомбили Дом связи: «Он высотой как пятиэтажка, там здание в центре осыпалось основательно». Затем — пятиэтажку на улице Итальянской. 

Накануне авиаудара по драмтеатру уже активно обстреливался центр города.

«В ночь с 15 на 16 марта мне через дорогу в дом прилетели две мины, это возле Технического лицея. Во дворы попало. И ночью, с 4 до 8 утра, был сильный артиллерийский обстрел. В 9 утра я был на драмтеатре и искал машину, чтобы выбраться. Там было тихо, обстрелы закончились. Водоканал подогнал цистерну прямо под дверь драмтеатра, потому что люди боялись выходить после ночных обстрелов. Ну, и они воду разливали там на месте. 

А где-то ориентировочно в 10.30 прилетел самолет и разбомбил драмтеатр». 

«Это точно был самолет: слышно было, как он заходил со стороны устья реки Кальмиус, со стороны «Азовстали». Я сам его видел. Звук самолета появился буквально секунд за 10 до атаки, потом было слышно работу двигателя, самолет шел на пикирование, и потом — взрыв. 

Ракета попала в стену ближе к улице Куинджи в сторону ж/д вокзала — там, где люди набирали воду. Потому что часть людей засыпало сразу, и потом люди стали оттуда бежать. Засыпанные полностью — белой пылью, строительной пылью при обрушении стены — стали бежать по Куинджи, потом поворачивали на Итальянскую, затем по проспекту Металлургов они спускались вниз на Приморский бульвар, и оттуда — в сторону выхода на Мелекино. Людей я насчитал на глаз человек 200 наверное». 

Сразу после бомбежки драмтеатра Сергей понял, что оставаться даже в центре города стало крайне небезопасно, и решил бежать из города вместе с пережившими авиаудар людьми: «Когда бомбят довольно крупное здание в 100 метрах — опять же, надпись «Дети» там была большая, ее было видно. Буквы там размером метра полтора-два. Нарисована была спереди и сзади драмтеатра. Поэтому ждать, когда следущий самолет прилетит и разбомбит что-то еще, желания не возникло. В течение часа мы собрали вещи и ушли. Потому что где-то 12 марта в полутора километрах от нас отбомбили пятиэтажку, отбомбили Дом связи, больницу. И потом драмтеатр. Ждать, когда отбомбят что-то еще, желания не возникало. Я с семьей пошел пешком. Мы дошли до пересечения ул.Гагарина с Приморским бульваром. Там дважды попали под минометный обстрел, чудом нас не накрыло. Хотя людей рядом убило. Дальше нас подобрали люди. Когда мы выезжали в сторону Мелекино, украинского блокпоста там больше не было. Был разбитый танк и БТР. Перед этим минут за 10 на мелекинскую трассу упали грады. Поля вокруг горели. Ну а люди выбирались, потому что вариантов не было. Была огромная колонна машин. Люди ехали на свой страх и риск, потому что как такового зеленого коридора не было». 

«Драмтеатр осыпался полностью, — рассказывает Сергей, — потому что там крыша была над самим залом. То есть при повреждении одной из стен там просто осыпалось все. Представьте себе: драмтеатр — это просто огромное помещение в 3 этажа высотой, которое ничем не подперто. Это просто купол. И когда была повреждена несущая стена, оно все обрушилось». 

«Я общался с медсестрой, она несколько людей перевязала и они ушли, так же, как и мы. Сколько там погибло людей, никто не знает. Но погибло много. Потому что здание сложилось, и те, кто был на верхних этажах, я практически уверен, что погибли все. Плюс были те, кто стоял под стеной. Это случилось в 10 утра. До этого не было артиллерийских обстрелов, было тихо, и люди вышли приготовить себе еды, прокипятить воду, и тд.». 

Сергей рассказывает, что в бомбоубежище, в котором он прятался от обстрелов с семьей, однажды привезли беременную женщину — из того самого разбомбленного Мариупольского роддома: «У нас в бомбоубежище была девушка, которой неделю оставалось до родов. Ее забрали в роддом, и через день вечером привезли уже посеченную осколками. Рожениц набрали из первого роддома и везли в третий, а потом уже в бомбоубежища — например, в ДК Маркохим. Плюс еще в сталинках по проспекту Мира, наверное. Потому что в драмтеатре людей и так уже было очень много. Люди жили на лестницах». 

Сергей также подтвердил, что в драмтеатре никаких военных не было: «Чисел до 12-х там стояла патрульная машина. Полиция давала сводку распечатанную. Давали читать и фотографировать. Непосредственно в самом драмтеатре военных не было».

О том, чей самолет разбомбил драмтеатр, Сергей говорит следующее: 

«Часто прилетали и бомбили белые самолеты. У ВСУ белых самолетов нет. Есть стандартный камуфляж ВВС Украины, и он не белый. Для меня сомнений нет».

29 июня Amnesty International назвала атаку на драмтеатр в Мариуполе военным преступлением. Amnesty пришла к выводу, что удар по театру нанесли российские военные, наиболее вероятно, сбросив с самолета-истребителя две сдетонировавшие одновременно 500-килограммовые бомбы. Скорее всего, авиаудар нанес один из таких самолетов-истребителей, как Су-25, Су-30 или Су-34, базировавшихся на близлежащих российских аэродромах. Об этом говорится в расследовании Amnesty International. Вот что по этому поводу говорит Сергей:

«Я уверен, что использовались ракеты, а не авиабомбы. Самолёты, которые я видел, были Су-30 или Су-34, точно не Су-25. Профиль самолёта Су-30/34 легко отличить от Су-25 с земли», — считает мужчина.

Верховный комиссар ООН Мишель Бачелет 16 июня заявила: «Налет российской авиации на Мариупольский драматический театр 16 марта выделяется среди самых смертоносных и наиболее показательных примеров вреда, причиненного гражданскому населению. Внутри театра прятались сотни мирных жителей, со знаками с четким обозначением «дети», видимыми с неба».

В результате бомбардировки Драматического театра в Мариуполе 16 марта, по оценке AP, могли погибнуть до 600 человек. Журналисты издания опираются на показания 23 человек — кто-то из них укрывался в театре от бомбардировок, кто-то участвовал в спасении людей из-под завалов. 

Все очевидцы, с которыми побеседовали журналисты, говорили, что видели не более 200 спасшихся людей. Они утверждают, что в театре на момент бомбежки находилась тысяча человек. Очевидцы, с которыми побеседовала ASTRA, утверждают, что людей могло быть больше: по разным оценкам, максимальное количество человек в драмтеатре доходило до около 2000, однако 16 марта утром люди начали активно оттуда выезжать, испугавшись интенсивного ночного обстрела. 

В момент удара не менее ста человек находились у полевой кухни возле театра — никто из них не выжил.

При этом, по данным Amnesty International, «в результате атаки на театр погибли не менее 12 человек». 

ПОЗИЦИЯ РОССИИ

Минобороны РФ отрицает нанесение авиаудара по драмтеатру Маруиполя. «По имеющимся достоверным данным, боевики националистического батальона «Азов» совершили новую кровавую провокацию, взорвав заминированное ими здание театра. Ранее от беженцев, выбравшихся из Мариуполя, было известно, что в здании театра нацисты батальона «Азов» могли удерживать мирных жителей в заложниках, используя верхние этажи в качестве огневых точек. С учетом потенциальной опасности для жизни мирных граждан, и уже реализованной 9 марта националистами провокации с больницей №3 в Мариуполе, здание театра в центре города никогда в качестве цели для поражения не рассматривалось», — сообщили в ведомстве 16 марта.

В российском посольстве в США после публикации CNN о бомбежке Россией Мариупольского драмтеатра заявили, что «категорически» отвергают эти обвинения, а также призвали «прекратить вранье и заняться объективным освещением событий на Украине».

Вот что написал на следующий день после бомбежки замминистра информации «ДНР» Даниил Безсонов (в телеграме его читают 220 тыс человек, его также активно цитируют российские СМИ): «Родственник моего близкого друга, который был вчера в Драматическом театре Мариуполя, написал уже из Симферополя. Он рассказал, что в театре было больше тысячи мирных жителей. Азовцы устанавливали взрывчатку на крыше и под крышей. Перед подрывом украинские боевики полка “Азов” разрешили всем мирным покинуть здание театра». Имени и фамилии «родственника его близкого друга» Безсонов не назвал.

«Здесь нацбаты устроили теракт», — так описывали произошедшее в драмтеатре пропагандисты РИА Новости после захвата города.

На Драмтеатре теперь красуются флаги «ДНР», а рядом стоит грузовик МЧС с гигантским телеэкраном, на котором вещает российское ТВ. Сейчас пропагандисты из «ДНР» устраивают в Драмтеатре экскурсии для «высоких гостей» из России, в том числе для журналистов, вещая о том, что якобы еще 22 февраля «Азов» оборудовал в театре свой штаб, и о том, как украинские националисты «взорвали» его вместе с людьми. 

Несмотря на рассказы десятков очевидцев, фото и видео, которые свидетельствуют о том, что никаких военных в театре не было, а разбомбили его именно с воздуха, в российских учебниках бомбежка Мариупольского драмтеатра, наверняка, будет описана как «подрыв укронацистами». История уже переписывается: например, на выставке «Глаzами Донбасса» в Симферополе пропагандистка RT Екатерина Габель подписала фотографии так: «Взорванная украинскими националистами сцена драмтеатра».

Автор: Анна Снегирёва