В российских колониях, по данным ФСИН (на январь 2023 года), находятся более 433 тысяч заключённых. Из них около 10% – женщины.
Часто женщины попадают в колонии за нетяжкие преступления, совершенные на фоне тяжелых жизненных обстоятельств – наркозависимости, бедности, домашнего насилия. При этом адаптироваться в тюрьмах им намного сложнее – хотя бы потому, что обычно на воле их никто не ждет. Не зря мы так часто слышим про «ждуль» – женщин, которые ждут своих партнеров из тюрем, но никогда не слышим про «ждунов».
Про проблемы женщин-заключенных ASTRA поговорила с Сашей Граф – активисткой и авторкой проекта «Женский срок», в рамках которого она уже пять лет собирает передачки «зэчкам» и исследует тюремную реальность.
Есть одна особенность у писем, которые женщины пишут из заключения. Большинство из них написаны в извинительном тоне. Думаю, это связано с базовой установкой «сама виновата».
«Простите ради бога», «мне очень стыдно просить», «вы нам, заключённым, ничего не должны» – обычно именно с этих фраз начинаются письма. Читать эти строки даётся мне тяжелее всего.
У меня есть две версии, почему так происходит.
Первая, самая простая, – женщина действительно убеждена в том, что она недостойна помощи. У женщин это читается в 9 из 10 писем, у мужчин реже. Пройдя через полицию, суд, СИЗО, этап и первые годы в колонии, она понимает, что у неё нет никаких прав и никто не собирается ей помогать. Ещё показательно, что о помощи женщины просят через 2-3 года в заключении. Они до последнего терпят и надеются хоть на какую-то помощь от родственников и близких с воли.
Помощь эта, даже если и была, через 2-3 года заканчивается, а сама женщина не хочет быть ещё более неудобной для родных. «У меня рука не поднимается просить о помощи» – ещё одна частая фраза в письмах. Обычно это пишут про пожилую маму/бабушку/тётю – другую женщину, которая сама еле выживает, у которой на попечении остались дети заключенной. Поэтому она и принимает это тяжёлое решение – написать незнакомым людям, заранее ожидая осуждения в ответ.
Вторая версия – женщина знает, что такого поведения от неё ждут. Очень распространенная история про следование гендерной роли. Возможно, часть заключённых знает, что именно так должны писать женщины в их положении, чтобы к ним прониклись жалостью. Или им помогают с текстом те, кто уже писали и получили ответ и посылку. Надо понимать, что отправить письмо с просьбой о помощи в фонд – это важное мероприятие, которое требует бумаги, ручки, конверта и марки. А ещё написанного текста, который повысит твои шансы на успех. Это определенный ритуал, и он очень важный. Потому что на кону – помоешь ли нормально голову шампунем, будут ли у тебя прокладки.
Однажды пять писем подряд из одной колонии начинались с одинаковых предложений про «вину свою признала, полностью раскаялась, встала на путь исправления». От этого мне хотелось орать от злости. Эти фразы – ментовские, заученные, написанные, скорее всего, под диктовку и проверенные фсиновцами. В этих письмах не было ни строчки про порядки в самой колонии, а только про то, как «необдуманные поступки приводят в заключение».
На письма в извинительном тоне я всегда пишу, что женщине не за что извиняться. Это не она виновата, что в заключении у неё нет элементарных вещей. Не она виновата, что её пожилая мама не может на свою мизерную пенсию или зарплату греть с воли.
ЖЕНСКИЕ И МУЖСКИЕ ЗОНЫ
Я – анархистка, за повесткой слежу примерно с 2014 года. У меня есть проект «Женский срок», который я начала 5 лет назад. Ключевым событием, повлиявшим на то, чем я сейчас занимаюсь, стало письмо Надежды Толоконниковой [участницы Pussy Riot] из мордовской колонии. В нём она рассказала про рабские условия труда женщин-заключённых, про насилие со стороны администрации и про весь тот ужас, что царил в этой колонии. Тогда я впервые задумалась, а что вообще ждёт женщин в колонии? Что ждёт меня в колонии, если я в ней окажусь?
После этого я работала в фонде «Протяни руку» [занимается помощью женщинам-заключенным] и ходила помогать в Центр содействия реформе уголовного правосудия – эту организацию знают под названием «Тюрьма и воля», её в 1988 году основали академик Сахаров и правозащитник Валерий Абрамкин [известен публикациями антисоветских материалов, за что в 1980-х он отсидел 5 лет].
Но работа в фонде имеет свои ограничения. Например, как сотрудница фонда я не могла выносить оттуда никакую информацию, в том числе о насилии, нехватке медицинской помощи. Иначе мои коллеги потеряли бы доступ к посещению колоний.
Первым моим шагом к самостоятельности стал выпуск самиздата «У ворот женской колонии – никого», где я собрала главную информацию о том, что происходит в женских колониях, цитаты заключённых из интервью и писем. «Женский срок» появился в 2019 году, позже удалось привлечь к работе ещё некоторое количество волонтёров, мы вместе ходили, делали передачки. В 2022 году с помощью правозащитных организаций мы запустили одноимённый подкаст.
Чаще всего нас находят так: политзаключённые, которых становится всё больше и с которыми больше поддерживают связь извне, передают информацию о сокамерницах. Например, пишут: «У меня всё в порядке, но тут со мной в камере сидят три девушки, у них вообще ничего нет». Мы берём это в работу. Бывает такое, что мы поддерживаем женщину, потом она освобождается и просит поддержать другого человека, который сидит на зоне. Еще нам пишут родственники – в общем, активно работает сарафанное радио.
У женщин актуальнее запрос на материальную помощь, тогда как мужчины чаще запрашивают юридическую помощь – просят прислать брошюры о том, как защитить свои права в колонии, или запрашивают консультацию юриста. Женщины же просят прокладки, трусы, чай, кофе.
Разница запросов связана с гендерной спецификой. Играет роль выученная беспомощность женщин: они привыкли к тому, что они – бесправные, им никто не поможет, надо терпеть.
Мужчин, как правило, поддерживают с воли, присылают им что-то, женщин же обычно забывают, редко когда их кто-то ждёт на свободе.
У женщин нет культуры «ждунов». Во-первых, потому что представить телефон в женских колониях довольно сложно. Там невозможно протащить запрещёнку. Во-вторых, что касается социальной стороны: важно понимать, что женщины в принципе лишаются поддержки мужчины, их партнёры бросают женщин, когда те оказываются в заключении. Искать себе с зоны парня – мероприятие довольно странное. Мы не можем оценить ценность женщин-заключённых на рынке онлайн-знакомств. Слышала, что они могут знакомиться с другими мужчинами, которые сидят. Знакомятся в СИЗО. Могут перекидываться записками, свои данные отправляют. Как-то так может быть.
За всё то время, что я работаю в этой сфере, я ещё ни разу не видела счастливых историй, где женщину дождались. Помню, был мужчина, который ждал свою жену первый год, а потом пропал. Она ему звонила, спрашивала, встретят ли её, он уходил от ответа. В итоге её встретила я.
В МУЖСКИХ КОЛОНИЯХ – ПЫТКИ, В ЖЕНСКИХ – РАБСКИЙ ТРУД
Тех, у кого тяжелые статьи, или рецидивисток могут распределить в тюрьмы в Мордовии. В этом регионе живут за счёт колоний, там целые династии людей работают в системе ФСИН. Ещё в Мордовии раньше были колонии строгого режима для женщин. Потом это всё отменили, но по сути порядки остались такие же. Сотрудники мордовских колоний относятся к заключённым как к нелюдям. Часто женщины слышат от них фразу «вы даже не женщины». К ним относятся как к неполноценным, как к существам, которых ничего не исправит.
Пытки больше свойственны именно мужским колониям. Само физическое насилие, безусловно, в женских зонах есть, но это скорее про избиения, лишение еды, сна. Надежда Толоконникова как раз говорила о том, что происходит в мордовских колониях, после этого было возбуждено уголовное дело против ИК-14. Она собрала больше сотни бывших заключённых, и они подали коллективный иск к колонии. В итоге это дело закончилось маленьким условным сроком [двумя годами] для начальника колонии, который уже его отбыл, пока шло следствие.
В ИК заключенные работают, но зарплаты в материальном виде они не видят – деньги поступают на их счет. Из зарплаты у многих вычитается на алименты, ещё обычно вычитается на материальную компенсацию пострадавшим, в итоге на руки остается 200-500 рублей [в месяц]. Самая популярная работа – швейное производство, конечно же. Отшивают для ФСИН, государства, полицейских, военных, дворников, даже для работников опасных предприятий – им тоже защитные костюмы шьют. Бывают и необычные работы – в одной колонии делали похоронные венки.
В Пермском крае есть город Кизел, там когда-то было отделение ГУЛАГа, где пленных немцев держали, они город помогали строить. В общем, там осталась женская колония-поселение. Довольно маленькая, за 20 минут можно весь периметр обойти. Очень старое помещение, разделённое на две части, там же и швейная фабрика находится. В одной части они живут, в другой части работают. Там чудовищные условия: женщины живут в полуразрушенном здании, где холодно и отовсюду дует ветер, в помещениях сыро, нет нормальной горячей воды, полная антисанитария.
Женщина оттуда рассказала мне про свой дерматит. Это вообще частая проблема у женщин в колониях – они отшивают много одежды с токсичной пропиткой (форма для рабочих на заводах, например), от этого у них развивается дерматит. Ей было очень плохо, она не могла нормально жить. Я нашла девушку-дерматолога, проконсультировалась с ней, какие лекарства нужны, отправила той женщине.
Женщин, как и мужчин, могут отправить в ШИЗО. За то, что застегнулась не на все пуговицы, плохо пришила бирку с информацией или не поздоровалась. Естественно, такие поводы ищут именно для тех заключённых, кто отказывается что-либо делать, особенно работать. В ШИЗО страшно и плохо, туда не хочется никому, но иногда женщины доходят до такого состояния, когда ещё, скажем так, рано вскрывать вены, но сесть в ШИЗО они уже готовы. Еще туда можно попасть за наркотики, а также «лесбиянство» и «мужеложство» (это формулировки из уголовно-процессуальной компетенции ФСИН). Отношения в женских колониях есть, сотрудницы об этом знают, но закрывают на это глаза, однако в случае чего могут это использовать – в рапорте об этом написать, отправить в ШИЗО.
Бытовые условия тоже не очень. Каждый день можно пользоваться мойкой – там обычно женщины подмываются после работы, но надо держать в голове, что там далеко не всегда есть горячая вода или вообще есть вода. Есть такая штука, как баня – помещение с общими душевыми с ужасными условиями. Тоже могут быть проблемы с горячей водой, антисанитария, насекомые. По внутренним правилам, она должна быть два дня в неделю, но, как я слышала, она может быть раз в неделю или раз в две недели – это тоже зависит от колоний.
Если нет денег и нет родных, государство обязано выдавать гигиенический набор для каждой заключённой. Туда входит один рулон туалетной бумаги, пять прокладок отвратительного качества, их обычно даже не используют по назначению, а кладут как стельки для казенной обуви, либо затыкают окна, чтобы не дуло. Эти прокладки не впитывают кровь вообще. Ещё выдают кусок мыла хозяйственного и кусок обычного мыла. Мужчинам бритву дают, а вот женщинам нет. Вот и весь набор. Одного рулона на весь месяц, естественно, не хватит. Не говоря уже о пяти прокладках, даже если бы они были хорошего качества. Как решаются эти проблемы: женщины договариваются с другими заключёнными, предлагают выполнить за них какую-то работу. Например, вымыть полы, на швейке смену отработать. Где-то может быть солидарность – кто-то поделится. Либо вот с мизерной зарплаты тратить деньги на это.
Кастовой системы среди женщин в колониях, как правило, нет. Обычно все разбиваются на группки. На статью не смотрят, исключение – детоубийство, но это редкая статья, да и часто таких женщин направляют на лечение. Есть девушки, которые по 228-й сидят, кто-то из них сидел на системе [регулярно употреблял], это на них сильно сказалось – на физическом здоровье, на ментальном. К ним отношение скорее снисходительное, как к немного неполноценным. Или, например, в колонии сидит женщина не просто за убийство, а убийство группой лиц, за настоящий тру-крайм с каннибализмом. Такую женщину, само собой, будут сторониться. А со стороны сотрудниц администрации про особое отношение к заключённым с разными статьями я не слышала. Для них они все «зэчки», вне зависимости от статьи.
Знаю один случай: в Перми сидит девушка за убийство, но она оборонялась и вообще беременной была, когда всё это произошло. Там и побои с неё были сняты и так далее, ей всё равно дали статью «Умышленное убийство». Сотрудницы колонии искренне сочувствуют этой женщине. «Она не должна была тут оказаться», – говорят они.
Согласно исследованию «Новой газеты» и «Медиазоны», 79% приговоров женщинам по статьям «За убийство» и «Нанесение повлекших смерть тяжких телесных» – это самооборона. В колонии они оказались, так как защищались кухонным ножом – ведь домашнее насилие обычно происходит дома, женщина защищается подручными предметами.
Со статистикой по заключенным сейчас все плохо. На фоне вербовки из колоний на войну в Украину ФСИН начал скрывать данные. Но известно, что самая популярная статья у женщин, как и у мужчин, это 228-я [«незаконное приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, психотропных веществ или их использование аналогов»]. Далее – убийство и нанесение тяжких телесных – как правило, самооборона. Далее по списку идут экономические статьи, то есть кража, разбой (с применением насилия).
«НАРОДНАЯ» СТАТЬЯ
Известно, что все женские колонии – красные [где всё подчинено администрации]. Мужские же бывают красные и чёрные [где царят воровские законы].
Так вот, в чёрных колониях чаще можно встретить запрещёнку, те же наркотики, в красных её практически нет. В колониях женщины могут держаться, говорить: «Я не буду употреблять». Но едва они выходят, первое, о чём они думают: «Я могу достать наркотики».
В колониях, конечно, проводится профилактическая работа, где им рассказывают, что наркотики – это плохо: «Вы – женщины, вы – матери, употреблять это плохо, употребляют только конченые, вы что хотите быть кончеными людьми?». Ну и как это поможет справиться с зависимостью?!
Зависимость, как психологическая, так и физическая, – это серьёзная проблема, которая в заключении не решается никак. Поэтому по 228-й статье много рецидивов. Женщина выйдет из колонии, хочет наркотиков, а денег нет. Попадется за разбой [162 УК], либо попадет в притон, в ту же компанию, где была раньше. Подерется с кем-то – и вновь сядет.
Как и мужчинам, женщинам тоже часто подкидывают «вес», чтобы было побольше и можно было отчитаться. Есть ещё такой момент, что женщины вовлекаются в наркоторговлю или наркопотребительство через мужчин. Например, вместе живут, вместе употребляют, а потом мужчина предлагает женщине самой съездить и забрать товар. Или забирают вместе, но просит положить к себе: «Ты же девочка, тебе меньше срок дадут».
Была такая история с молодой совсем девочкой, ей лет 18 тогда было. Отличница, пай-девочка. Но как-то раз она пошла с пацанами гулять в парк, и они попросили её положить наркотики к себе, их остановила полиция, девушка «уехала» [села в колонию], потому что решила не сдавать пацанов, они ей сказали, мол, ей ничего не будет.
ВЗЯТКИ, УДО, КОНКУРСЫ ТАЛАНТОВ
Если коротко, то женщины в заключении не борются за свои права. Они терпят.
Пытаются бороться обычно первоходы [те, у кого первый срок] и те, у кого маленький срок. Скажем, тебя посадили на 2-3 года и один год ты уже отбыла в СИЗО. И вот ты оцениваешь риски и понимаешь, что я лучше скажу, привлеку внимание правозащитников, родственников, чем буду в таких условиях находиться. А если тебе сидеть 6 лет и сидишь не в первый раз, уже знаешь эту систему, то ты задумаешься лишний раз, нужно ли тебе это.
Как таковой коллективной солидарности между женщинами нет. Редко когда будут заступаться друг за друга. Если мы говорим про радикальные вещи, например про вскрытие вен, я не знаю такого примера, когда бы это делалось массово. Есть, правда, старая история: женщины услышали, как фсиновцы избивали подростка (это был сын одной из заключённых женщин), и они все вместе вскрыли себе вены, чтобы остановить насилие. Это помогло. Но про современные подобные истории ничего не слышала. Мы также не знаем примеров бунтов в женских колониях.
Женщины считают, что с администрацией лучше сотрудничать, чем быть одиночкой. Сама я взятки осуждаю, но знаю случаи, когда они помогали выйти по УДО. Например, знакомые одной заключённой музыкальный центр в колонию пожертвовали. Кто-то краску для ремонта подвёз.
Также может помочь участие во всех активностях, работе. Но иногда это превращается в ловушку. Если ты суперклассная швея, приносишь деньги, тебя могут наоборот придержать, не дать характеристику на освобождение по УДО. Или если ты пляшешь на всех этих мероприятиях и конкурсах, колония захочет тебя оставить, чтобы потом отчитаться, какая ты у них крутая. Так и произошло с моей знакомой – ей не дали УДО из-за того, что она играет на ударных.
Есть у меня знакомая женщина, два раза сидела, первый раз она как раз не смогла выйти по УДО из-за того, что была ударницей. Второй раз уже получилось выйти по УДО. Главное одно – не конфликтовать с колонией, если хочется выйти по УДО.
Но есть и случаи, когда жалобами удалось добиться цели.
В Азове (это в Ростовской области) есть колония, где женщины отбывают наказание вместе с маленькими детьми. Я знаю женщину, которая там сидела по 228-й, – я брала у нее интервью, так как она вышла из колонии с ребенком.
Там холодно, голодно, тараканы и пауки, плесень. Она туда приехала беременной, а там не было никаких условий, тем более для детей. Непонятно, почему её туда вообще отправили.
Она родила, сына забрали в дом ребёнка при колонии. Обещали, что она его увидит, но соврали. Женщина устроила скандал, ей сделали взыскание, но она продолжала реветь сутками, кричала: «Пустите к ребёнку!». Собрала других заключённых, чьих детей тоже куда-то дели.
В итоге их на машине привезли к этому дому ребёнка, показали детей в окошко, было непонятно, кто из них чей. Позже выяснилось, что это не дом ребёнка при колонии, а просто дом ребёнка, то есть он не имеет прямого отношения к этой колонии-поселению, они не в связке работают. Этой женщине помогла религиозная община: добились ВИЧ-терапии [только для себя – ребенок ВИЧ-отрицательный] и добились перевода в колонию общего режима, где уже есть прикреплённый дом ребёнка. Вообще, это считается ужесточением условий, но на практике ей в колонии с ребёнком было намного лучше. Она нормально отсидела свой срок, вышла.
Прямо позитивных историй про беременность и роды в колониях я, наверное, не смогу вспомнить.
Я знаю одну женщину, её дома ждали несколько детей, родственники взяли под опеку. И я помню, как встречала её на Павелецком вокзале. Она сидела в зале ожидания, когда я зашла туда. Я сразу поняла, какая женщина мне нужна, потому что там сидела уставшая женщина с кучей сумок и вокруг по залу бегал маленький ребёнок и кричал. Кричал, потому что первый раз увидел вокзал и столько людей. Он попросил меня купить ему кока-колу, он её никогда не пил. Я купила.
Я общалась с ребятами, которых родили в колонии давно, им сейчас по 20-30 лет. Вот у одного парня довольно сложная судьба: его мотало от колонии до родственников, также побывал в детдоме и снова вернулся к маме. Он на себе прочувствовал неспособность государства предоставить какие-то условия для маленького человека, который вообще ни в чём не виноват, – ты просто родился в колонии и вокруг тебя нет людей, способных о тебе заботится. Никакой помощи семье тоже никто не предоставляет. В детдоме он на себе прочувствовал всю стигматизацию, которая только возможна. По закону никто не вправе разглашать твоё личное дело, то есть никто не должен знать, что ты родился в тюрьме. Естественно, все знают о том, что ты родился в тюрьме. И учителя ему многое наговорили, и со стороны других подростков был буллинг. Но он всё смог пережить. Поступил в хороший институт, там уже к нему по-другому относились – с сочувствием. Сейчас парень сам работает в благотворительном секторе.
«У ВОРОТ ЖЕНСКОЙ КОЛОНИИ – НИКОГО»
После отсидки женщина выходит за пределы колонии – и всё, её никто не встречает. Она пытается добраться до ж/д станции или до ближайшей остановки, чтобы сесть на автобус. У неё есть рублей 700 на билет, больше ничего. Естественно, за время работы в тюрьме она ничего не смогла накопить.
Женщины, у которых были образование, работа с нормальной оплатой, родственники, – то есть жизнь была плюс-минус налаженная. Они могут вернуться к привычной жизни, преодолеть трудности с помощью поддержки близких. Если же у женщин до заключения ничего не было – ни образования, ни работы нормальной, то на свободе их ничего не ждёт. Бывает, что родственники вообще выписывают из квартиры, пока они сидят. Или продают квартиру. Фактически женщины могут остаться бездомными. Как они живут?
Знаю случай в Карелии: у женщины муж продал квартиру, сейчас она живёт у сестры, та сделала ей временную регистрацию, но теперь говорит: «Уходи, я не хочу с тобой жить». Прошлым летом, когда была хорошая погода, эта женщина жила в палатке на реке Шуя.
Надо понимать, в какой нищете находятся эти женщины. Представьте, они выходят на волю с новым комплексом проблем, в особенности со здоровьем, и не могут нигде пристроится. С работой тяжело. Одна женщина после выхода из колонии долго не могла найти работу, пошла в центр занятости, а у неё были большие проблемы с ногами – ей было тяжело долго стоять. Единственная работа, которую ей предоставили, – санитаркой в больнице, помогала маломобильным людям подняться на лифте и так далее. Потом перешла в клининговую компанию, там попроще стало.
Чаще всего женщины после колоний идут работать на швейное производство, так как есть опыт – шили на зоне, привыкли к жёстким условиям труда и вообще могут шить всё что угодно. Есть, правда, такая проблема – им иногда меньше денег за работу предлагают.
Для сидевших женщин существуют реабилитационные центры. В России с ними есть проблема – они в основном религиозные. В одном таком центре я побывала, было жутко, похоже на секту. Задача таких центров – помочь человеку встать на ноги и самостоятельно делать выбор, но на практике организаторы проецируют своё представление о прекрасном на экс-заключённых, заставляют их подстраиваться под этот образ. Получается, что из одной изолированной системы человек переходит в другую изолированную систему.
Есть и хорошие центры: в Перми работает центр «Нечужие». Его открыла Анна Каргапольцева, которая давно работает с колониями, в том числе с женскими. В Пермском крае в принципе больше всего всяких женских учреждений тюремных. Этот центр как раз открыт, чтобы помогать женщинам, которые защищались от домашнего насилия, но отсидели за убийство. У неё прогрессивный подход.
Мне нравится пример Нидерландов. У них очень сильно сократилось тюремное население в течение 10 лет. Это связано в том числе с декриминализацией наркотиков и последующей легализацией марихуаны. Но кроме того, в Нидерландах есть программы реабилитации, где людей готовят еще перед выходом на свободу. Их интервьюируют, помогают понять, что они хотят делать после освобождения, обучают, обсуждают возможные проблемы. У них есть кураторы.
КАК ПОДГОТОВИТЬСЯ К ТЮРЬМЕ
Заключённые нужны, чтобы ФСИН продолжала работать. В этой системе задействовано очень много людей, они кормятся из бюджета. В той же Мордовии – там есть посёлки, в которых люди живут за счёт колоний, начальники или сотрудники колоний открыто говорят, что им нужно, чтобы колонии были наполнены, иначе они потеряют рабочие места.
Если говорить о государстве, то у него в принципе другие приоритеты. Государству не интересно реабилитировать заключённых, сокращать их количество, ведь для этого нужно создавать новое ведомство, окажется, что каких-то сотрудников ФСИН надо переобучать, окажется, что колонии не должны использовать рабский труд. Очень много всего окажется, что нужно исправлять, но никому этого делать не хочется. Лишняя работа и потеря денег.
Многие думают, что я занимаюсь этим проектом, потому что я люблю людей, но на самом деле я занимаюсь этим, потому что мне отвратительна идея о том, что кто-то позволяет себе использовать власть, чтобы унижать других. Мной движет желание усложнить жизнь этим людям, которые думают, что они могут делать всё что угодно и что за женщин никто не вступится. Это не так.
Я не витаю в облаках, я понимаю, что эти женщины в колониях и тюрьмах не святые, но, что бы они ни сделали, они не заслуживают того, с чем им приходится сталкиваться. Это никому не помогает, только кормит систему ФСИН.
Главный совет, если над вами нависает срок, – почитать, как устроено СИЗО, почитать ПВР [правила внутреннего распорядка]. Люди в СИЗО не понимают даже, как с родственниками связаться. Я начала поддерживать девушку, она молодая и непубличная политзаключённая. Она заехала в СИЗО, у неё ни родственники ничего не знают о тюрьмах, ни она сама. Когда я с ними связалась, уточнила, созваниваются ли они, на что мне ответили: «Как? Нам сказали, там нельзя созваниваться!» – а я говорю, что им не могут запретить звонки. Они об этом не знали. Обо всём этом нужно знать заранее – и рассказать близким.
В СИЗО первым делом надо связаться с кем-то на воле. Когда вы попадаете в СИЗО, сначала вы проходите карантин, вас проверяют на всякие заболевания, смотрят, не беременны ли вы, ещё с вами общаются сотрудники колоний, чтобы составить некую характеристику и определить, в какую камеру вас посадить. Вы попадёте в камеру – там, как правило, есть главная женщина, как смотрящая, она будет вас обо всём расспрашивать.
Я бы не советовала изливать кому-либо душу. Но и не конфликтовать! Отвечайте сухо и по существу, давайте другим понять, что вы не наивное существо, которое думает, что «сейчас я им всё расскажу, они мне помогут».
Если у вас политическая статья, вероятно, у вас будет наседка – что-то вроде стукачки, которая сливает всё сотрудникам. Приготовьтесь к тому, что в СИЗО будет много свободного времени, его лучше потратить на изучение уголовного кодекса, внутреннего распорядка СИЗО и колоний, максимально готовиться к тому, что будет дальше. Потому что дальше вы уедете в колонию, там уже не будет свободного времени, вы будете постоянно заняты работой и на мероприятиях. Советы в таком деле вообще сложно давать. Надеюсь, они никому не пригодятся.
Автор: Ева Романова
