Военный ВСУ «Схидный» о восьми годах партизанства под российской оккупацией и новогоднем боевом дежурстве в Курской области. 

Слово «східний» переводится с украинского как «восточный». 

27-летний Артем Карякин всю жизнь прожил на востоке Украины. Ему было 16 лет, когда в Стаханове появились российские войска. С этого дня, говоря его же словами, Карякин перестал быть просто «школьником с востока Украины» и стал партизаном и корректировщиком ВСУ с позывным «Східний».

Покинул родной город Карякин только накануне полномасштабной войны — в конце 2021 года, до этого похоронив обоих родителей. Уже во время войны неизвестные пришлют ему фотографию семейной могилы Карякиных с российским флагом и разбитым памятником дедушки. Накануне Нового года ASTRA созвонилась с Карякиным, чтобы записать его историю — от первых вопросов об отношениях между россиянами и украинцами до подполья в «ЛНР» и Нового года в занятой ВСУ части Курской области. 

В ночь с 31 на 1 мы точно будем на дежурстве в Курской области. Для меня это символично, потому что давно я не встречал Новый год на чужой территории. В Стаханове это было как бы на своей территории, но под российским флагом. Ты не можешь город ощущать своим полностью, когда он оккупирован. Россия ворует не только земли, она еще ментально уничтожает ощущение дома. 

Нас отправили в Курскую область 24 августа 2024 года. Еще когда я туда ехал, я все думал, как на нас местные будут реагировать, как мы себя там будем вести.  Мы ведь не ведем захватнических войн, нам эта Суджа не нужна. Но люди, которые могут логически мыслить, наверное понимают, что нам этот участок российской территории крайне необходим пока.

На войне Новый год тоже отмечают. Часик посидим, и все — по задачам. Но это если повезет. Я не знаю, что у россиян на уме. Учитывая, что до самой Суджи им около 4 километров, и учитывая темпы, которыми бегут корейцы, все очень может быть. И вполне возможно, что Новый год мы будем там встречать в боях. Главное, в окружение не попасть. 

Новый год на фронте — это обычно: подвал, гирлянды обязательно, кот обязательно, пару собачек, куча тушенки и бесконечный чай. Люди стараются как-то создать атмосферу дома, не находясь дома. Для меня же это уже давно не праздник. Потому что в ночь на 2020 год умирала моя мама. 

Я родился в 1997-м году в городе Стаханове Луганской области, недалеко от самого Луганска, в 40 минутах езды. По-украински город уже называется Кадиевка, но даже проукраинские жители, которые там остались, называют его Стахановым. Мало кто привык к новому названию.

Семья у меня была самая обыкновенная. Мама — почтальон, отец работал на шахте, но не шахтером, а водителем погрузчика. Жил самую обычную жизнь: летом в Крым на море, на выходных на футбол в Донецк. Ходил в школу.

Я с детства очень любил смотреть футбол и биатлон. И всегда болел за украинцев, то есть за сборную Украины. Потому что это моя страна, это логично. В какой-то момент я начал замечать, что все вокруг болеют чуть-чуть больше даже за Россию. Особенно в 2008-м году, когда был Чемпионат Европы, россияне там вышли в полуфинал. Я понимал, что у нас есть друзья в России, родственники. Но россияне почему-то не болели за нашу сборную так, как украинцы болели за их. Почему? Ведь у них даже не показывали Чемпионат Украины по телевизору. Я не понимал, почему мы поддерживаем так называемых братьев, а они не поддерживают нас. Этот контраст вылился в мой какой-то негатив. 

Я очень много спорил с отцом на эту тему. Папа не понимал, почему я не поддерживаю российские клубы в Еврокубках. А я не понимал, почему поддерживает он. Отец объяснял свою позицию так: «Мы были одной страной всегда, и вот я сейчас болею и за тех, и за тех». Но на вопрос, почему россияне за нас не болеют, он не мог ответить. Со временем отец понял мою позицию. Или просто не хотел со мной ссориться и поэтому перестал открыто поддерживать российские команды. 

Еще один вопрос, который начал волновать меня еще с детства: почему, если мы рождены в Украине, мы живем на украинской территории, у нас здесь висят везде российские флажки? Все наши водители вешали и украинский флажок, и российский на лобовое стекло, и это казалось нормой. Но я был в России, я до Казани доезжал и в Москве был. Я не видел там украинских флажков в автобусах. Я не видел украинских флажков в Ростове. Хотя там много украинцев, там много кто «шокает», например. После этого я начал больше интересоваться украинской историей, патриотизмом.

И где-то с года, наверное, 2012-го, в моей жизни появился проукраинский активизм. Началось все с «Марша героев» в Стаханове на 70-летие УПА, Украинской повстанческой армии [подпольная военная организация, выступавшая за освобождение украинцев от немецкой и советской оккупации]. Таких маршей в Луганской области в принципе тогда не было. Это был чуть ли не единственный. Нас было человек 15 с красно-черными флагами. Я тогда был еще совсем маленьким, мне было 15 лет.

И этот марш закончился минуте на десятой столкновением со сторонниками действующей тогда власти — «Партией регионов» — со сторонниками Коммунистической партии. 

В потасовке участвовали донские казаки, которые в Стаханове на самом деле появились еще в начале нулевых и были завезены к нам именно из Российской Федерации.  Просто тогда мы еще не задумывались, кто это такие, и зачем они в нашем городе. Уже тогда донские казаки были такой силовой ячейкой у нас. В те годы донские казаки не выдавали своих пророссийских взглядов и идеологию, но на «Марше героев» они у нас отбирали флаги не только красно-черные [флаги УПА], но и флаги Украины.

После этого, наверное, мир в моей голове и перевернулся. Я понял, что почему-то не могу спокойно пройти с флагом Украины или с флагом УПА по своему украинскому городу. На деле, в Стаханове оказалось сложно быть украинцем на все 100%. 

После событий на марше я начал присматриваться к надписям на стенах города. Обратил внимание на зачем-то нанесенные повсюду трафаретные рисунки с символикой СССР и перечеркнутые надписи «Слава Украине!». В ответ на это я напечатал тогда свои первые стикеры: «Слава героям УПА!», красно-черные. Это было, скажем так, очень вызывающе для нашего города. И расклеивать их было не совсем безопасно. Но в этом я видел какое-то свое противостояние в ответ на то, как разогнали наш марш. 

В те же годы я уже посещал Ультрас сектор «Шахтера» в Донецке. Естественно, взгляды и идеология парней, которые были на Ультрасе, отличались от общей массы стадиона. То есть это и гимн Украины, и флаги УПА, хотя на «Донбасс арену» флаг УПА было достаточно проблематично пронести в то время. Вопрос, почему так, меня тоже интересовал. Я начал изучать историю и, в целом, не увидел четких признаков, что УПА воевала на стороне Третьего рейха. Большинство моих земляков тогда (да, наверное, и сейчас) думали, что они фашисты. Естественно, на уроках истории нам об этом не рассказывали.

Даже мои родители, не будучи там какими-то радикально пророссийскими, мне говорили, что вот на Западе живут какие-то другие люди, более злые к нам почему-то. С жителями Львова и других городов я познакомился на футболе — и понял, что это такие же люди с такими же взглядами, как у меня. Разница в том, что они говорят на украинском, я говорю на русском, но никогда проблем и в этом не было.

А потом был Майдан. Одновременно в Стаханове целые автобусы людей свозили на так называемый «Антимайдан».

Город в тот момент, конечно, никто пока не захватывал, но где-то с конца зимы 2014-го года в Стаханов начали залазить российские нарративы. О том, что к нам едут некие бандеровцы, они будут захватывать наш город, запрещать говорить на русском языке. Ну и в целом в этот момент уже начиналась так называемая «Русская весна». В конце февраля мы провели в центре Стаханова акцию в честь «Небесной сотни» [люди, погибшие во время Евромайдана]. Нас собралось там порядка 50-60 человек. Мы принесли шину импровизированную, коктейль Молотова, какие-то плакаты. И флагами Украины мы почтили погибших на Майдане, погибших революционеров. 

Никаких столкновений в тот момент не было.

В конце мая 2014-го года два стахановчанина молодых —  один был в 11-м классе, другой в 9-м — установили флаг Украины на терриконе в центре города. По ним уже открыли огонь из огнестрельного оружия. Стало понятно, что и на наши акции могут напасть, уже с огнестрельным оружием.

Окончательно мир закончился, наверное, после 2 мая, после Одессы [пожара в одесском Доме профсоюзов] все радикализировалось. И большая часть проукраинских активистов, с которыми я был знаком, тех же фанатов луганской «Зари», которые в нашем городе были, начали уезжать. В июне уже пошли первые задержания. У нас была банда казака Паши Дремова [военный деятель самопровозглашенной «ЛНР»]. И вот тех казаков, которые разгоняли в 2012-м году наш марш УПА, я уже видел с автоматами. Они захватили управление УБОП [Управление по борьбе с организованной преступностью] и прокуратуру.  

Когда у пророссийских активистов появилось оружие, СБУ и милиция начали выезжать из города. Какая-то часть из них по приказу своего руководства выбыла на подконтрольную Украине территорию. Остальные разошлись по домам и перестали выполнять свои функции. И примерно на восемь месяцев они просто пропали. Сидели по домам. Уже позже они вернулись на работу под управлением России. 

Потом у нас очень сильно избили одного из проукраинских жителей. Он даже не был активистом. Просто проходил мимо очередного митинга за референдум и высказал там свое негативное отношение.

Его очень сильно избили, он умер. 

В то же время вооруженные казаки в Стаханове начали ездить домой к проукраинским активистам. Но по каким-то чудесным обстоятельствам ко мне они, например, не приехали. Хотя моих знакомых задержали — они просидели в подвале по месяцу. Позже их отпустили, дав сутки на то, чтобы покинуть город.

В 2014 году я не мог покинуть город, тогда мне было только 17 лет. У меня не было денег, и никто меня не отпускал. Родители не видели резких оснований куда-то уезжать, война была другой. Естественно, затем я начал уже зарабатывать, у меня была удаленная работа, мне исполнилось 18 лет, я мог уехать из оккупации, но тут уже мама начала болеть. У нее нашли диабет, болели почки, и была еще масса заболеваний. Отец начал ездить в Российскую Федерацию на заработки. А я остался с мамой, чтобы ухаживать за ней. 

После школы у меня не было желания учиться в местных учебных заведениях, но в 2015 году я все же поступил в Стахановский промышленно-экономический техникум. Только потому что мама очень хотела, чтобы я куда-то пошел учиться. Отказать ей не позволял мой характер. Я проучился практически четыре года — диплом юриста так называемой «ЛНР» у меня остался дома. 

Помню, в 5 лет я спрашивал маму: «А что, если начнется война, если на нас нападут?» Она мне отвечала: «На нас не могут напасть, потому что Россия нас защитит, у России много оружия». И так сложилось, что напала на нас Россия…

И мы потом вспоминали с мамой этот разговор. Я ей напоминал. И она до своей смерти никак не могла простить россиян. Особенно за то, что они забрали Крым, потому что она очень любила ездить туда. А с тех пор, как они его аннексировали, мы в Крым больше не ездили. И мама не понимала, как эти люди, которые жили рядом, как они вышли с чужими флагами и решили «отсоединиться». Не могу сказать, что она прямо была патриотом Украины. Нет, у нее просто обычное человеческое отторжение было к тем людям, которые предали свой флаг и вышли с чужим.

Я не могу сказать, что жители Стаханова прямо хотели в Россию. Но географически у нас большая часть населения ездила на заработки в Российскую Федерацию, точнее, в Москву. И видели они только Москву, и далеко не самые плохие районы. Они там работали, им нравилось. Но они не видели всей России. Поэтому была часть людей, которые хотели пенсии, как у россиян, хотя они не особо задумывались, какие у них там на самом деле пенсии. Просто они видели уровень жизни Москвы и думали, что так живет вся Россия.

Пропаганда у нас в 2014 году наращивалась постепенно, еще с начала весны. Сначала пускали байки среди таксистов, которые распространяли их на весь город — о том, что едут некие бандеровцы сносить памятник Ленину. То есть, началось с этого. Потом дошло до того, что соседка прибежала к нам и сказала воду из крана не пить, потому что ее бандеровцы отравили. Потом было «львовское пиво, которое приехало на Донбасс уже отравленным». И вот так постепенно, по нарастающей оно шло. И уже под конец мая все говорили о колоннах бандеровской техники, которые едут нас захватывать и убивать за русский язык. По телевизору показывали «Правый сектор», который якобы выехал к нам на танках… 

Часть жителей Стаханова и Донбасса смотрели «Россию-24» или «Россию-1». Эти каналы были и тогда популярны на Донбассе. Не знаю, по каким причинам, возможно, там продакшн кому-то больше нравился, а возможно кому-то больше подходил русский язык. Но там же показывали совсем ужасы — вот эти все распятые мальчики в Славянске, люди действительно в это верили. Более разумные люди понимали, что все эти сепаратистские настроения и захваты админзданий могут привести только к войне. И естественно, против них будут применять силу. Поэтому ничего удивительного в танках украинской армии, идущих в наши города, никто не видел. Но свирепой толпе сложно это объяснить. 

А бандформирования во главе уже тогда с Дремовым, Болотовым, Карякиным [военные деятели «ЛНР»] и прочими, прочими, прочими, у них уже на тот момент были советники из Российской Федерации, в том числе из ФСБ и ГРУ, и они выполняли приказы, которые им там давали. 

Если говорить про людей в целом, они не то чтобы сильно интересовались, что там происходит, им было, в основном, все равно, как и большинству жителей Донбасса. Они всегда говорили, что решаем все равно не мы, решат все за нас там наверху. «Мы люди простые, политикой не интересуемся». 

Мне сложно понять, почему так.  Я сам жил только на Донбассе. Но я могу сравнивать, например, Донбасс и Киев. Если в Киеве я замечаю, как людей волнует то, что вокруг них. Их волнует, чтобы дерево, которое растет 60 лет, продолжало расти, они об этом прямо заботятся, защищают свои парки. Им не нравится какой-нибудь фонарный столб, который заграждает, условно говоря, вид из окна — и они будут жаловаться. А на Донбассе «решаем не мы». И это касалось как фонарного столба во дворе, так и событий со сменой власти. А на Донбассе население привыкло из поколения в поколение передавать друг другу, что за нас все решают верхи. 

Возможно, еще тут повлияло то, что жители Донбасса все-таки преимущественно ездили в Россию. А там разница была ощутима. Я ездил в Российскую Федерацию в 2008-м году — у меня умер дядя, я побывал в деревне Шемурша, это Чувашия, там его хоронили. Даже мне, тогда еще ребенку, бросалось в глаза, что в РФ воздух банально тяжелее. Я ездил и по Украине, и по России — в последней на улицах огромное количество полиции, а тебя преследует вечное ощущение давления. 

Я недавно вспоминал, что тогда, в 2008-м году, находясь в России, я впервые увидел, что такое притеснение русского языка. Нас тогда очень поразило, как местные люди относятся к русским, они казались очень озлобленными по отношению к приезжим, говорили на чувашском языке и, слыша русский, были, мягко говоря, неприветливы. Никогда ранее или позже в Украине, на Донбассе,  я не видел такого отношения.

Чем дальше, тем больше среди моих знакомых становилось задержанных или пропавших без вести. Я понял, что нужно уходить в подполье. 

В середине июля 2014-го года освобождали Северодонецк, Лисичанск, Рубежный и дальше Попасню. Тогда же я зарегистрировался в «Твиттере». До этого все сидели во «Вконтакте», но было понятно, что эта соцсеть контролируется Россией, а значит высказывать там свое мнение о происходящем небезопасно.

С Твиттера у меня, так сказать, началась новая жизнь. Я понял, что там можно освещать происходящее в нашем городе с точки зрения проукраинского жителя — именно таких людей я увидел в Твиттере. Для меня тогда было открытием, что, в принципе, эта тема интересует и жителей остальной Украины. Потому что, когда мы остались в оккупации, казалось, что до нас нет никому дела. А тут я вижу, что жители других регионов Украины, они ретвиттят, они комментируют, они спрашивают, что у нас там происходит. Потому что по телевизору они тоже не понимали до конца, что и как у нас. 

Для них было открытием, что проукраинские жители остаются в оккупации и пишут оттуда. А для нас было открытием, что люди остальной Украины этим интересуются и поддерживают нас.

В конце июля 2014 года вся эта российская «орда» из Северодонецка, Рубежного, Попасной и Лисичанска отступала, и все россияне и коллаборанты с оружием ринули в Стаханов. Это были подразделения  Алексея Мозгового [один из лидеров вооруженных формирований «ЛНР»] и Дремова. Все эти северодонецкие боевики приехали в наш город. И тогда мы прочувствовали, что такое оккупация в полной мере. До этого момента по Стаханову не ездило столько военной техники, у нас не работала артиллерия, потому что эти подразделения находились далеко. А в конце июля они начали занимать каждое жилое-нежилое помещение в городе.

Была гостиница «Донбасс» большая, они полностью ее забили своими бойцами. Заняли военкомат. Опять же, тот же УБОП, который до этого был захвачен, и еще массу мест. Повсюду была техника. Я помню, что как раз в эти дни отец мне говорил: «Не выходи на улицу, потому что там вообще ужас творится, все в камуфляже, спят буквально на газонах и стоят». Естественно, это был вызов. И я пошел.  

Тогда я снимал боевиков. Проходил мимо них, держа телефон в опущенной руке. Мне было интересно, куда они заселяются, я обошел тогда все места дислокаций, где все-все-все эти кучи боевиков. Тем же вечером я нарисовал карту, просто на Google Maps, с местами дислокации, куда они заселялись. И выложил ее в открытый доступ в Твиттере. 

Я понимал, что это помощь украинской армии, спецслужбам. Но своего прямого участия в этом всем я еще не осознавал. Думал, что не опубликовал ничего и без того неизвестного. В общем, я нарисовал эти карты, писал все в открытую, когда приезжала техника, откуда работал миномет. Все тупо писал в Твиттер. Естественно, анонимно. 

Так продолжалось до осени. Мне написали определенные люди. Сказали: «Ты сообщаешь врагу то, что мы можем узнать о них. И они тут же с этих мест дислокаций могут переехать в другие. А во-вторых, это просто небезопасно для тебя, потому что Твиттер —  это тоже не панацея от задержания». И мне предложили варианты, как передавать в личные сообщения информацию. Объяснили, как это поможет, кому это поможет. Я обычно в интервью не рассказываю, кто это был и какие ведомства, но скажу так: за годы они менялись и вопросы тоже менялись. И в принципе я тогда в ленту Твиттера стал писать больше про социальные моменты, просто по настроению, что происходит. А все, что касалось военной активности, я старался писать именно в личные сообщения тем людям, которые на меня вышли.

Осенью 2014 года я с балкона наблюдал очередную работу российской артиллерии, которая стояла за терриконом. Примерно по карте я передал эти координаты. И вышел опять понаблюдать, что происходит. Где-то минут двадцать я стоял, наблюдал. Было два взрыва. С локации, откуда я видел работу российской артиллерии, поднялись два столба черного дыма. 

Я пошел к компьютеру написать, что туда что-то прилетело, но на экране меня уже ждал вопрос: «Попали?» 

Параллельно я учился на юриста в колледже и подрабатывал. О моей партизанской деятельности знали только лучший друг и девушка. Девушка потом сдала меня своему бывшему парню, а он входил в какую-то организацию по типу «Молодежи Луганщины», созданной россиянами. То есть, он был таким ярым активистом пророссийским. И он со мной встретился и сказал: «Я знаю, что ты украинский корректировщик».  Удивительно, но вся эта история закончилась нормально. Девушке эту выходку я простил, и мы встречались еще три года. Потом она уехала в Российскую Федерацию, а я остался в Стаханове, и мы расстались. 

Но эта история все равно меня немного преследовала, потому что этот ее бывший парень спустя четыре, или даже пять лет, уже ломился ко мне домой. Мы с мамой не понимали, что происходит, мы думали, что это уже МГБ [Министерство государственной безопасности — так раньше назывались спецслужбы «ЛДНР»]. Он выкрутил нам глазок. Когда я понял, что это он, то вышел с ним поговорить. Он сказал: «Мы тут строим республику, ты определись, либо ты укроп и уезжаешь отсюда, либо мы тебе пакет на голову наденем». Но через год или через два он первее меня покинул эту территорию и больше в нее не возвращался. 

Естественно, он уехал в Российскую Федерацию, но сюр в том, что он так активно строил свою республику, что в итоге покинул ее раньше меня. За свою идеологию, за свои флаги так называемой «ЛНР» он не воюет.

В Стаханове остался мой лучший друг. Мы с детства дружили, вместе учились в техникуме, в школе. Он на класс младше меня был. Не знаю, что с ним сейчас. К нему приезжали тоже ФСБ и заставляла сниматься в пропагандистких роликах про меня, причем в мой день рождения. Но его, вроде как, отпустили. 

Зимой 2015 года мои знакомые по фанатскому сектору в Донецке ультрас «Шахтера» воевали в Дебальцево со стороны ВСУ. Хабом военной техники для наступления россиян на Дебальцево как раз стал Стаханов. У нас тут было очень много танков, ураганные грады и прочие РСЗО летели из Стаханова буквально пакет за пакетом, они могли часами работать без остановки. 

Из окна квартиры я видел, как приезжают «Грады», и зная, что они будут работать по Дебальцево, предупреждал своих знакомых из ВСУ. И пока россияне подъезжали, пока они заряжались и открывали огонь, бойцы ВСУ уже могли скрыться в убежище. Такая эффективность была. 

Для меня это, может быть, даже важнее, чем поражение какого-то места дислокации. Потому что я знал этих людей, это бойцы нашей украинской армии. И, возможно, на долю процента они благодаря мне в какой-то момент смогли зайти в укрытие, и по ним не прилетело. 

О возможных гражданских жертвах, совершенных по моим координатам обстрелов, я много думал, естественно. 

И по Стаханову прилетало, по жилым застройкам, и люди гибли мирные. Естественно, к этому я не могу относиться положительно. И естественно, я за это переживал. Я знаю, например, что я давал верные координаты, то есть, я знал, что это было поле за терриконом, что там жилых застроек нет. В то же время я отдавал себе отчет, что та советская артиллерия, которая будет наносить ответный удар, весьма неточная. И разлет может быть любой. 

Я понимал это и когда передавал координаты поля рядом со своим районом. Понимал, что у меня дома родители. И я понимал, что если сейчас будет, допустим, пакет «Града» по тем установкам «Града», который работают от нашего дома фактически, то могут задеть и нас. Я понимал, что не только я могу погибнуть, ладно, я себя могу не жалеть, но и мои родители, люди рядом. 

Прекрасно отдавал отчет, но я четко понимал причинно-следственную связь. Если бы из нашего города никакая артиллерия не стреляла, если бы в нашем городе не было танков, не было бы Стрелы-10, которая почему-то у нас оказалась, не было бы бойцов из Вологды, Рязани, Казани и прочих-прочих городов, тогда мне бы не пришлось передавать координаты и вообще даже задумываться о последствиях — не наведу ли я артиллерию на своих родителей, на себя, на бабушку, которая живет через подъезд или еще на кого-то?

Поэтому всю вину, если бы что-то такое случилось, я перекладываю полностью на Российскую Федерацию, на тех людей, которые захватили мой дом и развязали там войну. Я не чувствовал бы ни угрызений совести, ни переживаний, ничего такого, если бы произошло так, что я передал четко квадрат, откуда сработала артиллерия российская, по нему прилетело и задело жилой дом и погибли люди. Почему? Потому что если бы из этого квадрата не работала никакая российская артиллерия, никто бы туда не стрелял.

Первые артиллерийские выстрелы, которые я услышал в Стаханове, были исходящие. Это была работа именно российской артиллерии, а не украинской. Нас первыми никто не обстреливал.

Мама умерла 4 января 2020 года. 31 декабря 2019 года у нее случился очередной приступ. У нее масса этих приступов была, почки, диабет, масса заболеваний и проблем. Тогда как раз отец приехал на Новый год. Я делал маме уколы, но ей уже ничего не помогало, боль не проходила.

1 января я на скорой привез маму в реанимацию. Там был санпропускник, пропитанный алкоголем после бурной новогодней ночи. И практически полное отсутствие врачей. К нам тогда приходили только два дежурных врача — это хирург и анестезиолог. Никто из них не понимал, что с моей матерью и куда ее класть.

Врачи, дыша перегаром, попытались «опросить пациента».  Мама начала рассказывать, что болит, что ее беспокоит, уже с трудом, крича от боли. 

И тут наступил момент, он для меня просто ключевой.

Когда этот врач спросил у мамы, когда был первый приступ, она сказала: «Я уже точно не помню, но тогда, когда сын ездил в Украину». И все, этот врач, его прям задело, что я ездил в Украину. Он переключил весь фокус на меня.

Начал расспрашивать, зачем я туда ездил. «А ты вообще знаешь, что тебя там в Нацгвардию могли забрать, ты давай это прекращай, зачем ты туда вообще ездишь, там нацики». Мама корчится от боли на соседней кушетке, он на это уже внимания не обращает. Я просто сижу в ступоре и понимаю, что тут уже нельзя оставаться просто.

Уже вроде бы как активной фазы войны и нет, многое затихло. 2020 год, и все равно даже в такой ситуации все стекалось к тому, что результаты 2014 года, результаты российской пропаганды, российских нарративов лжи про нацгвардию, они даже в этот момент меня преследуют. 

Мама умерла спустя три дня в реанимации. Мы с отцом пришли, нас, естественно, туда не пустили. Мы в окно смотрели. Потом пришли и видим, что ее нет за шторкой. Мы подумали, может, ее куда-то перевезли, потом нас позвали в коридор, сообщили о смерти. Все. 

Привезли ее в реанимацию мы 1 января, анализы и УЗИ сделали только 3 января, а 4 ночью она уже умерла. В этом можно обвинять российскую оккупацию — в «ЛНР» была нехватка медицинского оборудования. МРТ один на всю «ЛНР», на которое нужно записаться за месяц, это о многом говорит, я думаю. И то не у всех хватало средств заплатить 5 тысяч рублей, чтобы его пройти. 

Нужно еще понимать, что за время российской оккупации, что в нашем городе, что в соседних городах, была проблема резкого оттока медицинских специалистов. То есть, у нас в больнице держали, и до сих пор, наверное, держат чуть ли не девяностолетнего хирурга — несмотря на то, что он проукраинский и открыто об этом пишет в фейсбуке. Его никто не трогает и никто не увольняет. Потому что других нет. 

От чего именно умерла мама, до конца не понятно. Я знаю, что у больницы были разногласия с моргом. Они долго не понимали, какую причину смерти ей писать. Написали, что у нее отказала почка. 

Отец очень как-то тяжело это все перенес. Даже, наверное, я, смотря на него, не мог позволить дать себе слабину, потому что мне нужно было поддерживать отца. Грубо говоря, когда нам в реанимации сообщили, что она умерла, я хотел, естественно, как-то упасть, заплакать, но меня опередило то, что отец буквально начал выть на эту всю реанимацию, и мне нужно было его обнимать и просто сдерживать. Он поседел за три месяца полностью. На похоронах меня спросил, не брошу ли я его. Естественно, я бросить его не мог. 

Летом я сказал отцу, что «наверное, поеду в Харьков. Там, может, что-то подзаработаю». Он говорит: «О, тогда и я поеду». Только в Россию, естественно. 

Я предложил помочь ему деньгами из Харькова, но дело было не в них. Он сказал, что уже не может лежать без дела в стахановской квартире. На лето мы разъехались — я в Харьков, он в Россию. Потом оба вернулись и продолжили жить вместе. У него начались уже тогда проблемы с сердцем. 

Летом 2021 года отец решил подать на пенсию «ЛНР», он проходил и по возрасту, и по вредному стажу — у него 10 или 15 лет такого стажа. Но ввиду того, что документы на тех предприятиях, где он работал, были уничтожены — как и сами предприятия, их разграбили во время оккупации, пенсию ему не предоставили. 

В 2014 году все в Стаханове остановилось, а владельцы шахт и предприятий уехали из города еще весной. Мой отец работал на шахте в Брянке — это соседний с моим городом населенный пункт. Там орудовало подразделение «Брянка СССР», достаточно известное своими выходками. И они просто предприятия и все, что было вообще в Брянке, разграбили. В 2014 году отец бесплатно продолжал ходить охранять шахтоуправление, там техника стояла. Говорил, что все растащат.

Однажды ночью на это шахтоуправление приехали бойцы «Брянки СССР» во главе с неким «Лютым». Задержали моего отца и еще двоих. Они сначала открыли по ним огонь, но не попали. Потом их обвинили в воровстве «нашего» — это они так сказали — металла. Отца увезли на Марьин утес в Брянке, это была база «Брянки СССР», где позже очень много тел убитых местных жителей нашли. Но отца не расстреляли… Ему сделали предложение, от которого нельзя отказаться, и он до конца осени 2014 года за копейки подсобным рабочим вместе с этим подразделением «Брянка СССР» разрезал металлоконструкции и грузовую технику. Все это вывозилось в сторону Российской Федерации.

В итоге круг полностью замкнулся — сперва оккупация лишила отца работы, а затем и трудового стажа для пенсии (так как все эти предприятия были уничтожены). Он очень расстроился, но я тогда удаленно работал, в принципе, нам на все хватало.

В октябре 2021 года умерла бабушка — это мать папы. Ковид. 92 года ей, по-моему, уже было на тот момент. В конце месяца отец приехал из Московской области на похороны. Я переживал, как он это все перенесет. Но он приехал настолько веселый какой-то и свежий, ну, насколько это возможно. Он понимал, что мама у него старенькая, как бы уже не так сильно убивался. Приехал максимально бодрый. Не такой, как он лежал дома. Я бы никогда не подумал, что через три дня он умрет. 

Поминать бабушку мы поехали в ту же столовую, в которой поминали мою маму. Отец на следующий день поехал в Московскую область назад на работу. Говорит: «Мне там нормально, все хорошо».

И 4 ноября 2021 года ко мне пришла его сестра, тетя моя, в 10 утра. Я открыл дверь. Она на пороге стоит и ничего не говорит. Она часто заходила пользоваться вай-фаем, кому-то звонить. Я думал, как всегда, она пришла позвонить. Она заходит ко мне в комнату, стоит и смотрит на меня молча. Я спрашиваю: «Что? Что?» Она ничего не отвечает. Потом спрашивает: «А у тебя никого не было?» Я говорю: «Нет. А кто должен быть?» И она начинает просто уходить. Я понимаю, что что-то случилось явно. Начинаю ее умолять просто сказать что, параллельно набирая отца по WhatsApp. И я очень боялся, что трубку никто не возьмет. Трубку взяли, но это был уже морг Московской области, который… Мне так и сказали, что это морг какого-то района. Ну и все. Дальше я какие-то минуты не помню. Уже стандартное, скажем так, страдание. Тяжело было это перенести.

Плюс потом было тяжело привезти отца оттуда, потому что это Московская область, это услуги морга, это услуги перевозок, это услуги заплатить на границах, это цинк. С этим мне тогда помог как раз-таки Твиттер. Я просто рассказал, что у меня случилось. И тогда украинцы из разных уголков страны собрали нужную сумму на транспортировку. И практически большую часть расходов на похороны отца мне закрыли не родственники, а именно люди, которые меня читали и помнили по Твиттеру. 

Хотя, опять же, теперь я думаю: хорошо ли, что он похоронен здесь? Просто мне предлагали кремацию, чтобы я полетел в Московскую область. Это было бы дешевле. Но опять же, отец был всегда против этого, поэтому я решил все-таки его похоронить рядом с матерью. Мы еле добились того, чтобы они там рядом были. Он очень переживал за то, что он не может с женой быть, потому что там места не хватало. Мы добились, чтобы его туда положили. Но между ними — мои прадедушка и прабабушка. Ну все равно они рядом.

У меня идея фикс — побывать на могилах родителей. Но чем больше я об этом рассказываю, тем больше против меня это используют. 

После моего отъезда оккупанты поставили российский флаг на ограду могил моих родителей. Плюс на фото, которые мне прислали, виден разбитый памятник прадедушки. Когда я уезжал, он не был разбитый. Видно, что какой-то кувалдой. Он не просто рассыпался от старости, кто-то по нему явно чем-то бил. 

Мне часто писали, что на могилы моих родителей ходят в туалет, но я  все это воспринимал как негативные комментарии. Ну на что они еще способны? Но прямо чтобы установить флаг и принести вот эти вот венки во флагах Российской Федерации, которые обычно военным российским кладут… Классическая история для тех, против кого мы, собственно говоря, воюем. И очередное доказательство, почему мы должны их победить. Потому что это антилюди. 

Отца я похоронил 10 ноября 2021 года, а выехал из города 6 декабря. Мне надо было немного отойти. Я вообще, на самом деле, не был настроен уезжать тогда, потому что мне было просто ни до чего, я потерял уже всех, остался один. И я не то что не видел смысла переезжать… Я не видел смысла вообще через дорогу к магазину переходить. Такое состояние было — апатия. 

Один из моих друзей мне позвонил, говорит: «Все, я тебе нашел комнату. Ты там будешь жить с одним нашим общим знакомым. Езжай сейчас, потому что потом ты опять засидишься, ты опять не выйдешь». А я хотел подождать до весны. Весной, думаю, отойду, как-то будет легче. И в эту зиму без настроения куда-то ехать мне не хотелось. Но он меня переубедил. 

Этот мой друг сейчас находится в российском плену после «Азовстали». Я надеюсь, мы еще сможем когда-либо пообщаться. 

В феврале 2022 года я вновь активизировался в Твиттере. Изучал и освещал принудительную мобилизацию на Луганщине. Было понятно, что это ведет к возобновлению активной фазы войны. Но я не понимал еще, в каких масштабах. Я не думал, что они пойдут именно в лоб по линии разграничения. Я ожидал, что они войдут со стороны Мелового, чтобы захватить остальную Луганскую область, север Луганской области, потому что это просто выгодно. Я не думал, что они пойдут на Киев.

24 февраля 2022 года я проснулся в пять утра от взрывов и решил, что мне показалось, просто перечитал накануне Твиттер и СМИ. Когда прозвучал второй взрыв, я понял, что это наяву. Услышал бег соседей по квартире. Зашел в телеграм. Первое сообщение было от друга, который на тот момент находился в Стаханове. Он мне написал, цитирую: «Братан, удаляй свой Twitter. Армии у вас уже, по ходу, нет».

Как показало время, армия у нас есть, и я теперь часть ее. Но выглядело это все, конечно… Мало кто был готов. Даже те люди, которые воевали на протяжении трех-пяти лет, они все равно не были готовы. Очень много людей не понимали, что делать.  

Уже числа 26-го я увидел, что люди строят блокпосты во дворе. Подошел к ним, предложил свою помощь, потому что я не мог просто сидеть сложа руки.

Буквально на следующий день мне уже выдали РПК, ручной пулемет Калашникова. Спросили, умею ли я пользоваться. Я сказал: «Нет». Мне объяснили буквально за 15 секунд, как это работает. И все. И так я там, в ДФТГ [добровольческое формирование территориальной обороны] Киева, до конца весны, можно сказать… Если можно так сказать, прослужил. 

В боестолкновениях мы не участвовали, хотя стояли на окраине Киева. На не очень удачной окраине — через нее как раз россияне и пытались бы заходить именно в сам Киев. И там такие лесные массивы, где масса опасности нас ожидала. К счастью, мы тогда не столкнулись, потому что… Ну, к счастью, потому что мы не были к этому готовы. 

Единственное, что нас там объединяло — мы не могли сидеть просто сложа руки. Мы вставали и делали то, что могли на тот момент. После я уже официально подписал контракт.

Параллельно я продолжал информационное противостояние. В оккупации я сам передавал информацию, а когда я выехал, занялся ее сбором. Тут помог мой личный опыт, плюс многие меня помнили по Твиттеру, помнили, что я сам был в их шкуре, поэтому доверяли порой даже больше, чем официальным структурам. Хотя изначально многие на просьбу прислать координаты отвечали: «А зачем?» Приходилось долго убеждать людей в том, что сейчас это действительно необходимо. 

Есть такая книга, «Война в 140 символах», она про большое значение Твиттера во время войны. Украино-российская война — яркое тому подтверждение, как и моя история. Один человек с помощью соцсети может остановить целое наступление вражеской армии. Это феномен, который пока даже для сильнейших армий мира непонятен. Это партизанство 21 века, которое войдет в историю. 

С созданием телеграм-канала все это вышло на другой уровень, так как Твиттер в оккупации существует для ограниченного круга лиц [из-за блокировок]. С появлением телеграм-канала люди, вышедшие со мной на связь, исчислялись уже не десятками, а сотнями.

В феврале 2023-го мне в чат канала анонимы стали присылать мои данные. Но в принципе, даже в маске можно было понять, кто я. Однажды в главном чате Стаханова выложили якобы мой деанон, но они промахнулись и написали о другом человеке и его родне. Тогда я и решил сдеанониться и работать под своим именем. Снятие маски в этом плане тоже сыграло важную роль: человеку без маски, конкретному человеку с реальной историей, больше доверяли, нежели анонимам или чат-ботам для сбора информации. Уже позже я понял, что променял личную безопасность на продуктивность, и это сработало. Многие люди приходили после интервью, в том числе уже не только из Донбасса, но и из России.

В июне 2022 года благодаря данным информаторов из Стаханова удалось нанести удар по базе Вагнера на стадионе «Победа». Один наш человек зашел на стадион якобы забрать свои вещи в спортзале, потому что он там когда-то занимался и увидел там лагерь вагнеровцев, их шевроны, военный «Урал». По моим данным, в результате удара по лагерю удалось ликвидировать около 140 бойцов ЧВК «Вагнер». 

13 февраля 2023 года двумя ракетами HIMARS был нанесен удар по зданию ФСБ в Стаханове. Одна ракета попала в кабинет главы ФСБ. Погибло два сотрудника, а согласно закрытым данным — четыре. Кипиш у них сразу начался: поставили блокпосты для проверки людей, их телефонов. А я выложил в Twitter фото здания ФСБ — до удара и после. 

И вот тогда они мной серьезно заинтересовались. У меня уже 3 марта в квартире провели обыск. Приехали, окружили подъезд, ворвались, взломали полностью две двери, сняли их. Ну забрали какую-то там технику, наверное. Я подробностей всех не знаю, что они там забрали, потому что никто не решился мне прислать фотографию или пойти туда вновь. Естественно, родственники после этого со мной на связь выходить боятся. Ну, это логично. Но я знаю, что они потом поехали ко мне на дачу еще, там жил мой дядя. Они перевернули там тоже все, вывернули весь чердак. 

В тот же день, я знаю точно, вскрыли еще порядка семи-восьми моих подписчиков, которые в чате моего телеграм-канала писали не анонимно. Естественно, они на тот момент уже покинули «ЛНР». Но ФСБ все равно решила проехаться по их квартирам. Я знаю, что у одного парня забрали отца, и его судьба по сей день неизвестна, то есть, его до сих пор не отпустили. 

Ну а я прекрасно понимаю, что я сделал, когда взял на себя удар по ЧВК «Вагнер» и удар по управлению ФСБ. Я знаю, что это принципиальный момент. И далеко не все рискнули бы показать свою причастность к этому публично, открывая лицо. Я знаю, что на ближайшие много-много лет у меня не будет спокойной и нормальной жизни. Удивительно, но я даже после всего этого все еще храню ключи от своей квартиры. Они больше не подходят к замкам, ибо двери были сломаны россиянами, точно так же, как и вся моя жизнь.

У нас нет отдельных наград для партизан, а тех, кто хотя бы раз передавал координаты — десятки тысяч. Я бы хотел, чтобы такая награда однажды появилась, ведь они рискуют жизнью на благо своей страны.

В детстве нам очень много рассказывали о Молодой гвардии, возили в нашей же области в Молодогвардейск, показывали шурф, куда сбросили партизан. Со временем история повторилась, проукраинских людей сбрасывали в шурфы шахт Донбасса за помощь украинской армии. Кого за флаг Украины, кого за листовки, кого за координаты. Таких шурфов на Донбассе десятки. Это сейчас ФСБ показательно строчит дела на «изменников родины и шпионов», в 2014-2015 годах таких людей просто убивали. 

С мирными жителями впервые мы вступили в контакт в Судже, в районе центрального рынка. Просто их там кишело очень много. Грубо говоря, они с первых дней начали там разносить все, что было в магазинах, но это ясно, они поняли, что они брошены. И пошли, собственно говоря, скупаться в магазины без денег. Очень много мародерств совершают местные жители, а вещают потом это на нас, поэтому мы стараемся фотографировать, если видим мародеров. 

Первое время местные жители испуганно спрашивали — можно ли тут пройти, а можно ли сюда. Для нас это было странно, потому что мы никаких ограничений для них не вводили, и у нас вообще есть рекомендации просто не замечать местных жителей. Они живут своей жизнью, мы своей. 

Первое, что бросилось в глаза, что много где валялись российские флажки, их прям в изобилии там было. Посреди улиц, на рынке, возле магазинов.

Мы раз приехали, они валяются, на второй день приехали, они валяются, на третий, и никто из местных их не подбирает. Почему меня это удивило? Потому что, например, я свой флаг Украины в оккупации хранил в очень защищенном месте на протяжении 8 лет. И если бы я увидел, как валяется флаг Украины где-то у нас в Стаханове оккупированном, я бы его любыми методами забрал бы и спрятал. То же самое мы видели на других оккупированных территориях, когда люди за украинский флаг боролись. А тут валяются эти флаги просто на земле. И проходят местные мимо них. 

На сегодняшний день мирные жители настолько к нам привыкли, что уже многие знают, кто [из военных ВСУ] откуда родом, кого как зовут. В Судже сейчас есть интернат для местных жителей, там живут около 300 человек, плюс есть оставшиеся в своих домах и квартирах. Сейчас также есть коридор для суджан, по которому они могут выехать в свободную Россию. Практически все местные его знают, но соглашается минимум. Коридор идет через Сумы. И дальше через Беларусь их отдают российской стороне. Я не знаю подробности, как это проходит, но знаю, что это происходило уже несколько раз. Но в основном люди не хотят покидать свой дом вообще. Не верят ни в какие коридоры. 

Плюс, очень многие оставшиеся люди озлобленно относятся к тем, кто выехал. Вот прямо озлобленно. Они отказываются зачастую на камеру об этом говорить. Но есть у них там конфронтация между теми, кто выехал и кто не выехал. Потому что выехали в основном, как они говорят, приближенные к силовикам. Которых типа предупредили заранее. Считается, что выехали те, кто знал, что надо уезжать, а остальным, обычным жителям, никто ничего не сообщил. 

Часто местные просят чего-нибудь мясного. Могут попросить сигареты или еды, если ты их встречаешь. Нередко только через нас люди из России могут узнать о своих родственниках, кто остался в Судже — живы ли они, здоровы ли они. Например, меня очень просили на днях узнать про одну бабушку. Я узнал, что она умерла еще в августе или в сентябре. В интернате местные ведут список умерших, все это документируют и пишут, где похоронены, для родственников.

Вообще, это территория больших диссонансов. Мы, например, были удивлены, что столько людей прекрасно знают украинский язык.

Некоторые жители, конечно, сквозь зубы с нами общаются, а некоторые… От них прям аж теплом каким-то веет. Поехали мы однажды к бабушке, которую искала дочь, она через телеграм попросила меня съездить к матери. Вот мы зашли в эту летнюю кухню, там варится этот суп, она спросила: «вы на супчик?», она такая какая-то очень добрая, эта женщина, ну, как-то очень-очень трогательно это было. В такие моменты вообще, ну я не знаю, как относятся к этому другие украинцы, все по-разному относятся, но в такие моменты я не задумываюсь, россиянка она, не россиянка, то есть, ну это просто бабушка, господи, обычная бабушка, как в детстве. Она там сразу начала плакать и попросила меня дочитать [сообщение от дочери]. Я потом ей говорю, давайте запишем ей ответное видео для вашей дочери. И таких обращений уже много. Сейчас дочь записала новое видео для отца и матери, попросила их эвакуироваться. Но они ни в какую, не хотят, и все. 

Также я на связи с суджанами, кто уже выехал — они постоянно пишут, спрашивают про свои дома, своих животных. Очень многих собак пооставляли на привязи, мы их отвязывали, кормили. 

По роду своей деятельности, находясь в Курской области, мы в том числе проводили обыски в домах и квартирах сотрудников ФСБ. Мы искали документацию. Я получил полную сатисфакцию за обыски в моей квартире и на даче. Но не могу сказать, что получил от этого удовольствие, на самом деле. Не говоря уже о том, что мне не пришло в голову идти на кладбища родственников силовиков или солдат ВС РФ, устанавливать там флаги Украины или просто осквернить…

Есть в Судже также ЖК, где жили в основном сотрудники ФСБ, и когда двери этого ЖК открылись — как они открылись, история умалчивает, это уже спецслужбы работали — там очень много было умерших котов. Ну это прям… Очень такая картина, короче. Трагичная. Потому что коты там хорошие, красивые, просто с голоду поумирали. Потому что эти фсбшники бежали с такой скоростью, что даже не забирали ничего и не подумали о животных своих вообще. Они бежали, так как понимали четко, что происходит. Но если ты кота своего не забираешь, выпусти его хотя бы на улицу. Но он же просто за железной дверью, он же просто умрет. Ну не знаю, как так. И животных очень много было, умерших.

Поэтому все наши военные забрали себе по коту, собаке, кормим их, на всех позициях живут теперь коты или собаки. У меня тоже теперь есть Микола. 

И он уже для нас родной, потому что, во-первых, он нас оберегает от мышей. Прям очень активно. Это большая его такая польза. Ну во-вторых, он очень ласковый, на самом деле, постоянно с нами спит. Недавно он с собачкой подрался. И сейчас не очень веселый. И мы думаем, надо его быстрее оттуда вывозить, потому что либо его собака какая-нибудь загрызет, либо он от обстрела погибнет. 

Как я уже сказал, новогоднего настроения у меня нет. Я думаю, что мы больше будем думать о том, чтобы на наши позиции не зашли и не окружили в эту новогоднюю ночь. Поэтому мы, скорее всего, часок попьем чай и разбредемся по своим постам. 

Но я помню, что новогодние праздники всегда были чем-то очень сакрально важным для моей семьи, особенно для матери. Нарядить елку — на это у мамы уходили дни, это особый ритуал с ящиком новогодних игрушек, которым, наверное больше лет, чем всем членам нашей семьи суммарно. После 12 ночи мы с отцом выходили запустить салют, а мама наблюдала за нами с балкона. 

Уже позже после 12 ночи я год за годом ждал еще час, чтобы поздравить Украину в Твиттере, в очередной раз акцентируя внимание на том, что люди в оккупации не празднуют по московскому времени. По крайней мере, не все. 

О чем я сейчас мечтаю? Мечтаю все-таки ступить на родную землю. Ну я повторюсь, это все еще моя идея фикс — побывать на могилах родителей, поставить флаг Украины в своем городе и выдохнуть. Я не мечтаю уже там жить. Я просто мечтаю освободить этот город. 

В последнее время мне постоянно снится Стаханов. Во сне я возвращаюсь домой, радуюсь, а потом возвращаюсь  в квартиру, в которой жду ареста ФСБ. То есть, это постоянно во снах —  я бегу закрывать дверь от ФСБ, но она не закрывается, вот эти кошмары, когда замок не закрывается, а ФСБшники уже поднимаются. 

Так вот, я мечтаю, чтобы все управления ФСБ просто перестали существовать. И чтобы выдохнули не только украинцы, но на самом деле все выдохнули. Чтобы такого понятия, как «режим Путина», больше не существовало, и все его последующие подражатели тоже не существовали. Только тогда, я думаю, мир может в принципе выдохнуть, по крайней мере, с этой угрозой точно. Но это слишком глобальная мечта. Я не думаю, что она исполнима в ближайшие десятки лет.

Автор: Анастасия Чумакова