19-летний сторонник российской оппозиции отправился в 155-ю бригаду воевать на стороне России. Участвовал в боях, получил ранение и рассказал о воровстве сослуживцев, которых сейчас показывают по телевизору.

Сейчас Георгию Филатову 19 лет. В детстве мама показала ему видео Алексея Навального, и с тех пор, вплоть до задержания политика и его смерти в колонии, молодой человек ходил на антикоррупционные митинги. Сейчас он убежден, что Россия движется по пути Северной Кореи. 

На войну Филатов попал после расставания с девушкой и неудавшейся аферы с арендованной игровой приставкой. На фронте он выбрал позывной «Штекер». Филатов рассказал ASTRA о своем первом штурме в Курской области, а также смерти, коррупции в 155-й бригаде и вымогательстве денег у раненых за отправку на лечение. 

Лет в 10 я спросил у матери, почему у нас такие старые дома, почему все вокруг такое разрушенное? Так я и узнал про Навального. Она сама на Болотную выходила, даже видео «Дождя» есть. 

После этого я все видосы Навального посмотрел, а с 12 лет начал ходить на митинги. Мы на них ездили из Энгельса в Саратов с двоюродным братом на его машине под музыку. В те годы выходило очень много людей — у нас Московская улица в Саратове была наполовину заполнена. Мы с самого утра ждали, куда скажут идти в каналах Навального. Наша компания — я, брат, два друга близнеца — собирались и кричали: «Путин — п*дорас», «Свободу жертвам политических репрессий» и «Синие трусы» — это уже после отравления Навального.

Когда Навальный умер, я перестал следить за политической жизнью России, хрен забил. Начал относиться к России, как к Северной Корее. Думал, что после смерти Навального будет огромный протест, но в результате ничего. 

В то время я считал свою жизнь никчемной. Мой друг в 24 года нашел работу — делал протезы и получал по 20 тысяч рублей в день. А я даже не учился. Работал на аптечном складе и жрал барбитураты [успокоительные препараты, которые могут вызывать эйфорию — прим. ред.], писал с другом биты. У меня была классная девушка: красивая, ухоженная, из богатой семьи — папа главный инженер в торговом центре, а мама — домохозяйка с сетью салонов красоты. Это была первая взаимная любовь, познакомились мы в «ДайВинчике», я тратил на нее последние деньги, на свидание приехал с чужим последним IPhone, хотя у меня был старый Android. Встречались мы два месяца летом 2024 года, она бросила меня сообщением в 4 утра, и я провалился в депрессию. Тогда я решил, что посрать на все, пойду закладчиком, а если поймают, то поеду на «СВО», умру, маме деньги достанутся. 

К тому моменту отношения с мамой у нас уже были двоякие, потому что я постоянно приключения искал. К 16 годам у меня было уже очень много приводов в полицию. Я воровал одежду из магазинов и продавал в два раза дешевле ценника. Из-за моих хулиганств мы часто ссорились. У меня батя алкоголик. Когда мне было 5 лет, родители разошлись. Я к отцу ездил недавно, но сейчас вообще п*здец — он оглох и бухает.  Из-за бати я к алкоголю плохо отношусь, а наркотики прижились. 

Денег в семье не было особо, так как у мамы были проблемы с наследством — ей достался дом, и они с братом его «пилят» уже 4 года. На юристов было много денег просрано, а результатов — ноль. 

Как-то раз один из старых знакомых предложил взять приставку Playstation в аренду и заложить ее в ломбард. А если бы накрыли менты, то мы бы ее просто выкупили обратно. Когда менты пришли, произошел казус — знакомый стал в деле свидетелем, а я обвиняемым. Если бы я наговорил на преступление группой лиц, то мы бы оба сели. Суд назначил мне условное, обязал отдать 70 000 рублей и отходить 200 часов обязательных работ. 

Я отработки прогуливал, потому что уже решил, что подпишу контракт и уеду на войну [при «злостном уклонении» обязательные работы заменяются принудительными работами или лишением свободы — прим. ред]. Это было больше в целях суицида за бабки — за повешение денег не дают, поэтому я поехал воевать. Мне сейчас уже смешно, но тогда я себе это объяснял, что на пох*й поеду, а маме бабки достанутся. Я знал, что я никого не убью, только если чудным образом.

Контракт я подписал 13 ноября — сделал это с мыслью, что я уже никому не нужен. Хотя мать тогда сказала: «Ты обо мне подумал?» В тот момент у меня слезы потекли, и я понял, что «нет, не подумал». Я, дурак, вообще не понимал, что такое материнская любовь.

Когда ехал на ПВД в автобусе из Севастополя в Курскую область, написал маме прощальное сообщение о всей своей жизни, в том числе то, что она не знала. Было очень трудно, я голову к стеклу прижимал ночью, чтобы слезы не были видны. Она себя винила, что не уследила, а я говорил, что сам сделал свой выбор. 

Через три дня я уже оказался в Крыму.

По дороге в Севастополь в УАЗике воняло перегаром. До этого в Крыму я был только в детстве, только когда это была Украина. 

В воинской части нас встретили пять командиров и разобрали нас на пять бригад. Я попал во всем известную 155-ю бригаду. Нам 10 минут рассказывали, что мы — «элита», а потому нас направят в Курскую область. На самом деле, это потому что в Курской области конвейер людей. И из-за этого я не участник «СВО», а КТО [контртеррористическая операция]. За КТО платят меньше — обещали зарплату 195 000 рублей, а мне платят 26 000 рублей, так как это боевые действия в России. 

В учебке не было никакого патриотизма, вся такая х*йня только на гражданке. Как мне сказал сослуживец, цитирую: «Мы все умрем, но будет весело». У всех был настрой, что мы *баное мясо. Все понимали, что будет п*здец. А я-то думал, что на службе надо будет заниматься патриотическим притворством. 

В учебке я провел где-то 25 дней. В декабре попал на полигон в Курской области. Надо отдать должное — нам повезло, нас тренировали очень хорошо и долго, суммарно около двух месяцев. 

2 января нас отправили под Коренево и бросили в резерв, так как, видимо, мы больше всех тренировались. В бой сгоняли много молодняка и дедов, которые в общей сложности тренировались недели две. Сформировали семь штурмовых групп. Потом в порядке убывания группы начали отправлять на БЗ под Кругленькое.

Боевая задача на 2 роты: захватить рощу в два километра, посередине которой овраг, вытеснить опорники противника. Нам надо было захватить крайние точки рощи и закрепиться, после нас должны были поменять.

Сначала в штурм шли зэки, потом десантники на БТРах, затем закатывались мы — морпехи. За штурмом мы следили по радио. 

Первая рота закончилась в прямом эфире — мы слышали, как люди умирали. Они общались уже не словами, а пиканьем тангеткой по рации [то есть, с помощью кнопок рации], потому что, ну, бл*, видимо, у людей не было рта. Они были очень жестко ранены, а их гнали, говорили: «Мажьтесь зеленкой нах*й, и вперед, в путь». Только если произошел отрыв конечности, ты не шел в штурм.

Украинский солдат с крупнокалиберным пулеметом за мешками с песком просто косил штурмгруппу за штурмгруппой. У них был разведывательный дрон Mavic, работающий через Starlink, закрепленный на «Бабу ягу» [общее название крупных сельскохозяйственных беспилотников, используемых ВСУ]. Соответственно, никакой наш РЭБ [средства радиоэлектронной борьбы] не работал. Украинец за пулеметом вообще не отдыхал — ему постоянно подносили патроны. Вот из-за этого наша десантная штурмовая рота закончилась. 

Эта информация появилась у нас вследствие смертей шести штурмгрупп. 

В итоге остались мы и еще одна штурмовая группа, последняя. Перед БЗ нам дали отоспаться, мы отъелись, перевязались, укомплектовались. Всю ночь собирали РДшки [тактические рюкзаки] под музыку, выехали в 8 утра. Ребята хорошие и веселые — и все понимали, как все х*ево на этой войне. На брифинге командир сказал нам закрепиться на точке после колючей проволоки и трупов корейцев.  

Мы выехали 14 января. В этот же день в десяти километрах от точки высадки в нас врезался дрон-камикадзе. Это место считалось безопасным, но наш пьяный водитель забыл включить РЭБ. Дрон попал в противодронную сетку. Я в середине [бронетранспортера] МТ-ЛБ стоял, мне ничего не было, только в щеку осколок маленький прилетел. Но прилетело нашим самым сильным бойцам — гранатометчику и пулеметчику. У одного глаз вытек после удара, переломана рука, у другого тоже перелом руки. И у всех легкая контузия.

Я тогда не паниковал, но думал: «Что это за п*здец вообще? Почему нас столько готовили, но в нас врезался камикадзе, и никто не понимает, что делать?» Я не знаю, почему я не пересрался. 

Мы потихоньку начали выползать, и у нас парень один со страху начал стрелять в «00» [место эвакуации] — то есть даже не в ту сторону. Там были только наши ребята, а до БЗ еще дофига. 

Я оказал первую помощь водителю машины, по нему было видно, что он бухой. Экипаж МТ-ЛБ развернулся и уехал. Ночевали в норе на 4 человека, там безопасно и тепло. Съели половину того, что было в РДшках, и нам сказали поутру выдвигаться. На следующий день дошли до места, где начался птичий п*здец [здесь и далее «птицы» — дроны ВСУ]. 

Дошли до Кругленького, а там от домов ничего не осталось. Встретили нашего взводного, позывной «Ахиллес». Он на другом БЗ стал «500» [дезертиром] — обморозил ноги, выжил и заплатил около 1 млн рублей за то, чтобы встать взводным и его не трогали. Обычно мы не знали, где сидят замроты, так как много желающих просто зайти к ним и кинуть гранату. А взводники там сидели у эвакуации: пили энергетики, хорошо питались, у них был Wi-Fi, теплое бомбоубежище. Хотя по факту они ничем от нас не отличались, просто денег заплатили — они тоже должны штурмовать, но сидят в тылу. Хотя ротные хуже. 

Взводный говорил, что группы эвакуации нету, она вся «300» [раненые]. Подвоза провианта тоже не будет, а у нас вода уже на тот момент закончилась. 

На второй день БЗ вышли в 8 утра, дошли до точки около 12 дня. Начал работать 120-мм миномет. Вот я тогда первый раз в жизни познакомился с этим ужасом. Я вообще не понимал, что это за х*йня, которая дырки оставляет размером с два меня, и что вообще делать? Первое мое решение было очень тупое: рядом были руины кирпичного дома — просто открытая яма из кирпича — я в зимнем маскхалате залез в дырку и замер на 10 минут. Украинцы без конца х*рачили, и прилетало очень близко — в 2-3-5 метрах от меня. Затем получилось спрятаться в хорошем подвале. Там был снег: мы его растопили, попили кофе, поспали. На утро выдвинулись, и опять начался обстрел. 

На третий день нас осталось пять человек в штурмгруппе. Остальные отправились на эвакуацию с ранениями. Нам сказали выдвигаться по погоде, но мы долго не могли выйти из-за минометов. Это продолжалось часа три-четыре. Им не жалко боеприпасов, у них преимущество минометов в 10 раз, а у нас 82-й миномет, дай Бог, где-то отработал.  

В тот момент мы были вдвоем с дедом под позывным «Соловей». Он был хорошим мужиком — с Сахалина, плотник, во всех делах шарил. Когда мы с ним вместе дежурили на ПВД [пункт временной дислокации], мы сдружились, он мне рассказывал про свою семью. Она у него большая: две дочки, четыре внучки.

Вышли с дедом из укрытия. Я сделал где-то 12 шагов, он сделал шесть. Я услышал птицу, она над ним зависла. Повернулся и грозно закричал: «Замри». Сам в это время прыгнул под дерево *балом вниз. Я услышал щелчок, «Соловей» по инструкции прыгнул, но попал ровно на гранату. 

Ему все разорвало до таза, без ног остался, и кишки наружу. Это я понял уже позже — когда подошел вплотную. 

Я кубарем залетел в подвал. Слышал крики «Соловья» — он все это время повторял мой позывной: «Штекер».

Сослуживцы рядом говорили: «Бл*дь, «Соловей» — «300», иди нах*й, помоги ему, перевяжи его». А над ним висела еще одна птица, ждала, пока ему на помощь подойдут. Я сделал два шага, понял, что она висит над ним, обратно зашел в подвал и объяснил командиру: «Она ждет, пока я к нему подойду». Мне сказали идти перевязывать его. Я, конечно, все понимаю, мне жалко его, но я сейчас 100% был бы «200».

Чисто ради принципа я пошел со жгутом — гуськом, по два шага, это очень медленно. А «Соловей» все это время продолжал выкрикивать мой позывной. Я подошел к нему, попытался дотронуться до него, услышал, как птица зависает. Стоял на месте, потом спрятался в деревяшках из-под разбитой собачьей будки. Надо мной зависла птица. И каким-то чудом произошло, что граната с дрона сдетонировала в метре от меня, в соседнюю будку. Все было в щепках, будки нету. 

А «Соловья» так никто и не спас — он истек кровью под свои крики. Сейчас внучка «Соловья» Анастасия Идзик пытается по ДНК найти тело деда.

В тот же день мы добрались до рощи. По рации сказали быть аккуратнее и смотреть под ноги, потому что там повсюду «лампочки» [самодельные мины]. И там вот реально ты ходишь по этой роще и слышишь, как эти «лампочки» бахают.  Вокруг очень много людей без ног было, они ползли на эвакуацию. У одного я спросил: «Чувак, тебе помочь может быть, тебя, может, перевязать, ты как-то плохо выглядишь, и как ты вообще ползешь без ноги?» Он ответил: «Да все нормально, все нормально». Человек пять таких видел.

В доме в роще мы пересеклись с чуваками, у которых другие боевые задачи. На корточки сели пообщаться, чтобы через окна не было видно, потому что FPV-шки [дроны] прямо в дома залетали. Нам сказали, что рядом есть подвал, там медик, можно у него посидеть, покурить, чай попить. Пошли к нему, а затем на финальный этап. Там еб*нутая лесополоса — длинная, 1,2 километра и лысая вся. Посередине стоит ЗИЛ, и много сгоревшей техники. Вся роща на п*зду похожа была, сплошная п*зда. Над ней постоянно и высоко висели птицы, и ты не слышал щелчка сброса. Это значит, что рощу нам надо было перебегать на стелсе [от английского stealth, скрытно — прим.].  

Мы бежали, вокруг лежали где-то 40 старых трупов и дохлые коровы. Бежали по трупам, над нами летали птички. 

Когда перебежали, увидели, что норки [укрытия] все забиты. Первая нора — это «ноль», эвакуация должна быть оттуда. А там в яме мясо [тяжелораненые] валялось. Мы попытались зайти, а нам сказали: «П*здуйте отсюда, здесь места нет». 

После этой лесополосы у меня было искреннее желание отдохнуть, хотя бы просто воды попить. Воды там дефицит полный. А нам по рации сказали: «Вы штурмуете». Мы скинули рюкзаки, взяли автоматы, гранаты, вкрутили взрыватели и 16 января закатились потихоньку ближе к точке.

Уже темно было. Ближе к украинским позициям у нас все начали очковать, а 21-летний парень вообще про*бал свой автомат. Я на него смотрел, бл*дь, со злостью, думал: «Нах*й ты вообще тут? Ну что это?» 

К окопам украинцев я шел в первой двойке. Нас по птичке вели — повезло, что мы заранее на нее скинулись. 

Я подошел ближе к окопам, начал кидать гранаты по норам. Закончились 6 штук. Потом забрал гранаты у парня, который про*бал автомат. И начал сам *булить туда из автомата.

Нам командир штурмовой группы доложил, что, типа, «все, сейчас закончим, шлюх поедем *бать». При этом наш командир штурмовой группы запятихатился [стал дезертиром], ничего не хотел делать. Гранату кинул одну, и все, ни оружия не достал, ни в боевое положение не встал. Просто поплыл. Он всегда плохо ко мне относился. Дедовщина. За любой косяк давал приседания в тактическом рюкзаке — неважно после полигона или до, косяком могло считаться все, что угодно: попил из кружки командира, забыл положить воду в РДшку. Он заставлял меня приседать по 150 раз с БК [боекомплектом] в 45 килограмм, по ногам п*здил, прикладом по каске бил. 

Нам передали: «Все, молодцы, закрепитесь там». И тут вышла темная фигура, я увидел огонь из пламегасителя, услышал выстрел, и бац! Мне спереди через броник залетела пуля, скорее всего, бронебойная, и попала в легкое. 

После ранения я скинул все, что есть — в том числе рацию и телефон. Пощупал место — оттуда кипятком лилась кровь — видимо, пуля горячая, либо просто на фоне холода так казалось. Я сделал 15 шагов, у меня потемнело в глазах, а надо мной птички. И я подумал, что если будет сброс, то все. Я отключился через 15 секунд.

Через сколько я пришел в себя — неясно. 

К тому моменту мне передали, что командир и чувак, который шел со мной в двоечке — «200». Командир, конечно, пидорас в плане дедовщины, но такой судьбы никому не пожелаешь. У него огромная семья. Хотя уже в госпитале я узнал, что командир в плену — военная полиция показала мне его фото.

Часов 7-8 вечера уже было. В тот момент мне пофиг было, я полз, полз, полз, потом начал идти. Идти было больно, но шоковое состояние помогало. У меня темнело в глазах, одышка была, я пить хотел до ужаса. Начал заползать в норки, пытаясь объяснить ребятам, что я хочу просто полежать и я вытекаю [теряю кровь], мне нужна повязка. 

Из первой норы меня выгнали со словами: «Иди нах*й отсюда, или стрелять начнем». Она была забита, там четыре человека сидели. В следующей норе меня также послали.

Дошел до чувака вообще из другой бригады, он один, у него было место в блиндаже. Только вот окопался. Он наложил мне повязку, я с глазами, как у щенка, там и остался. Из норы меня выгнал его напарник: «П*здуй на «00», мы тебе скажем, где это, тебя там встретят».

По дороге я вспомнил, что в норе на «00» была каша наших трехсотых. Люди лежали друг на друге, прикрытые пончо [антидрон одеяло]. Запах — тухлятина. 

Встретил кента, который закатывался после нас — он был из самой последней группы, ее собрали «из говна и палок». Там были люди, которые провинились. На ночь я остался с ними в норе. Вышел на командование, замроты сказал: «Красавчик, «Штекер», страна тебя не забудет». Утром наши норы разобрали украинские минометы. 

Назад мы шли 6 дней. Выживали вчетвером без связи (РЭБы очень сильно работали) и воды (пили из луж). Вернулись в лесополосу. Она еще лысее стала, еще больше трупов и каждую ночь украинцы накидывали 5-6 зарядов кассет.

Никакой компетентности, никаких интересных штурмов, никаких «дох*я хохловских трупов» не было. Трупов дох*я у нас, у нас просто, бл*дь вся роща завалена была нашими солдатами под обледеневшими кителями. Никакой эвакуации не было — выходишь пешком и идешь минимум 4 километра под минами и сбросами дронов. 

На эвакуацию мы попали 17 февраля. Это был последний день эвакуации — после этого рота убывала. Если бы не успел, было бы хреново. 

Мне вкололи Непофама два шприца, потому что обезболивающих у нас не было. Это вообще противошоковое, бесполезная вещь, и от нее тошнит. Но после нее хотя бы спать можно. 

БЗ было выполнено, но какими потерями! У меня в штурмовой группе выжило больше всего человек: 5 человек из 8. Все «300», но у одного просто ноги обморожены были. 

21 января нам сказали, что боевых заданий не будет ближайшие полтора месяца — народа нет. За ранения мы получим деньги и поэтому должны будем скинуться на квадроциклы и Mavic. Собрали 5 млн рублей с 7 человек со всех штурмовых групп, все остальные в это время уже лежали по госпиталям. 

Потом нам поменяли старшину. Поставили 24-летнего командира-чеченца в звании капитана с фамилией Акиев, позывной «Феникс».

Нам «Феникс» говорил, чем быстрее мы «задвухсотимся» [умрем], тем быстрее закончится боевая задача и он поедет в отпуск. Хвастался знакомыми из «Ахмата» и в Грозном, говорил, может обнулить, так как он мазанный и ему на все пох*й. 

«Феникс» сказал, что мы дезертиры, х*ево выполнили задачу. Поэтому, чтобы нас семерых забрали в госпиталь, надо было скинуть еще 5 млн рублей. Кто не скинет, тот не поедет. А у нас у всех серьезные ранения были: у кого-то кости в крошку, у кого-то обморожение 4-й степени. 

Еще три дня нас продержали на ПВД с расчетом на то, что нам придут боевые, а это 600 000 — 700 000 рублей. Строили, спрашивали, есть ли деньги или нет, в госпиталь не забирали. Я ночью орал от боли, у меня два ребра сломаны. Чуваки уже по 400 000 рублей скинулись, заняли деньги, чтобы в госпиталь поехать, но еще 300 000 рублей остались должны.

Тогда я попросил маму скинуть все, что есть, чтобы я выбрался. На следующий день она скинула командирам 60 тысяч и написала командиру: «Нормально ли все? Почему сына в госпиталь не забирают?»

Через 5 минут ко мне подошли, позвали экстренно в блинчик [блиндаж]. Я зашел, мне командир сказал: «Ты п*дорас, ты что, ох*ел? Я тебе сейчас *бало сломаю. Тебе показать, что твоя мама в чатах пишет?» А моя мама в чатах ничего особенного не писала, но отметила, что с сына трясут деньги за госпиталь. 60 тысяч моей маме скинули обратно, но сказали, что я поеду лечиться без отпуска и после лечения сразу пойду в штурм.

Переписка матери Филатова с командирами сына, а также в общем чате родственников бойцов 155-й бригады морской пехоты ВС РФ

На войне я заработал 4 миллиона, из которых 3 миллиона получил за ранение. Все остальное было там и просрано. У них 50 птиц, у нас одна. Почему так? Потому что, когда люди скидываются, половина денег мимо кассы идет.   

К первому боевому заданию вместо своего выданного бронежилета я нашел хороший бронежилет за 100 000 руб. с привезенных «200-х» [трупов]. Просто снял шеврон «Вагнера» и ходил в бронике, потому что там плиты хорошие. Но к тому моменту я уже много денег потратил на экипировку — около 250 000 – 300 000 рублей — это плиты, подсумки, куртка новая. Мою куртку на тренировке поджег инструктор — он задел меня трассером [зажигательный снаряд для корректировки огня] через рикошет от замерзшей земли. 

Если хочешь повесить коллиматорный прицел на оружие — покупаешь его на Ozon. Но они беспонтовые, для ВСУшников это х*ета, детские игрушки. Если они увидят эти китайские коллиматоры, угарать будут. 

Мы и на подарки командирам скидывались. Еще прикольный пример коррупции: если на учениях человек как бы «умирает» — то есть слишком медленно бежит или подрывается на сброшенной с дрона тренировочной гранате (картофелине) — то все ему скидываются на поминки. 56 человек по 3000 рублей. И командиры накрывают стол — обещают черную и красную икру, но на деле там все паленое, максимум на 10 тысяч рублей еды.

Чаще всего забирают деньги командиры роты, лейтенанты, хотя по имуществу они будто полковники гвардии — раз машина, два машина, говорили и про квартиры в Москве. 

25 января я попал в госпиталь в Краснознаменске, 4-й филиал. Меня уже хотели выписать, но приказали не делать этого после допроса у военного прокурора насчет командира-чеченца «Феникса». 

Сам я видел, что «Феникс» после боевой задачи купил новый Mitsubishi Pajero Sport. А деньги за эвакуацию солдаты ему переводили через бойца с позывным «Авантюрист» — «Феникс» же не тупой напрямую взятки собирать, поэтому попросил левого.

Прокурор после разговора сказал, что всех пострадавших переведут в другую бригаду в целях безопасности. До этого парень, который пожаловался на «Феникса», пропал. Я даже не знаю, кого больше бояться, наших командиров или хохлов? (бл*дь, вот назвал украинских солдат «хохлами», надо же как-то хотя бы планку держать). По любому бояться нужно командиров — это они враги и звери.

21 февраля к нам в госпиталь приехал замминистра обороны Павел Фрадков. Вместе с ним были журналисты с телеканала «Звезда». Медперсоналу указали для камер вызвать всех рукастых-ногастых раненых. Допускалась только ампутация кисти — таких посадили на задний ряд. Собрали нас всего 5 человек с этажа, у нас 80% госпиталя — ампутанты, в основном оторваны ноги. А что, люди без ног — не люди, почему их по телевизору не показывают?

Все к этой войне относятся, как к шутке. Люди идут сюда только ради денег, а потом много раз жалеют. Сейчас я понимаю, что мама могла бы не обнимать меня живого в госпитале, а целовать в лоб в гробу. Если бы тело нашли. Все это противно и мерзко. 

Записал Даниил Большаков